Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 154 – Магисса

Аркадий не выдержал. Его эго, пробитое насквозь перед лицом судьи, адвокатов и бывшей жены, взорвалось. Забыв про свое хваленое «больное сердце», про давление и гипертонический криз, он пружиной вскочил с места. Его лицо перекосило, на шее вздулись толстые, пульсирующие вены.

— Тварь! — заорал он на весь зал, брызгая слюной. Эхо его визгливого голоса ударилось о выкрашенные горчичной краской стены. — Неблагодарная, мелкая дрянь! Я за твою учебу платил! Я тебе телефоны покупал! Я тебя кормил всю жизнь, а ты меня сейчас в грязь втаптываешь?! Ты такая же предательница, как твоя мать! Две змеи! Я вас обеих сгною, вы у меня по миру пойдете!

Эдуард Валерьевич в ужасе вцепился в его рукав, пытаясь силой усадить обезумевшего клиента на место, шипя ему: «Замолчите! Вы всё портите!». Но Аркадия уже несло. Он махал руками, пытаясь вырваться, его глаза выкатились из орбит.

Василиса стояла за трибуной. Она не вжалась в плечи, не заплакала. Она смотрела на беснующегося отца спокойно и холодно. — Ты кормил меня маминым трудом и маминым терпением, папа, — ответила она тихо, но ее услышали все. — А теперь этот бюджет закрыт.

Раздался резкий, сухой, стальной звон. Судья с силой ударила деревянным молотком по специальной подставке. — Истец, немедленно сядьте и замолчите! — ее голос лязгнул металлом, перекрывая истерику Аркадия. — Ваше поведение недопустимо! Суд объявляет вам официальное предупреждение с занесением в протокол! Еще один звук, еще одно оскорбление в адрес свидетеля или ответчика, и вы будете удалены из зала заседаний в сопровождении приставов, а на вас будет наложен штраф за неуважение к суду! Вам это понятно?!

Аркадий, тяжело дыша, словно загнанный кабан, рухнул на жесткую скамью. Адвокат буквально придавил его за плечи к спинке сиденья. Бывший муж обвел зал затравленным, бессмысленным взглядом. Он был раздавлен. Уничтожен собственным же оружием. Его последний актив — слепая, потребительская преданность дочери, на которую он делал главную ставку, — оказался фикцией. Банкротство было абсолютным и безоговорочным.

Судья, с брезгливым выражением лица поправив мантию, повернулась к трибуне. — Суд благодарит вас, Василиса Аркадьевна. Ваши показания предельно ясны. Вы можете быть свободны и покинуть зал.

Маргарита Эдуардовна, сидящая рядом со мной, с легкой, удовлетворенной полуулыбкой закрыла свою пухлую папку с документами. Наш юридический процесс был завершен. Дело было фактически выиграно, разорвано в клочья, и для этого нам даже не пришлось напрягаться. Истец собственноручно затянул петлю на шее своего иска.

— Суд удаляется в совещательную комнату для вынесения решения, — объявила судья, поднимаясь со своего места. Все присутствующие встали. Секретарь открыла дверь, выпуская судью из зала.

Испытание закончилось. Василиса отошла от трибуны. Она двигалась к выходу, направляясь к тяжелым дверям. Ее путь пролегал мимо нашего стола. В дешевых мыльных операх в этот момент звучит трогательная музыка, дочь бросается матери на шею, они обнимаются и плачут, прощая друг другу все обиды. Но мы не находились в мыльной опере. Мы находились в реальности, где сентиментальность уступила место производственной этике.

Василиса поравнялась с моим столом. Она не остановилась, не потянулась обниматься — это нарушило бы наш новый, суровый рабочий кодекс. Она лишь на секунду замедлила шаг. Повернула голову и встретилась со мной взглядом. В ее глазах не было извинений. В них читалась усталость человека, отработавшего тяжелую смену, и твердость работника, знающего, что он выполнил свою норму без брака. Она сделала едва заметный, твердый кивок. Жест равного партнера, подтверждающего, что задача выполнена согласно спецификации.