Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 173 – Магисса

Я смотрела на это имя. На свое имя. Фамилия «Васюкова» была стерта из всех реестров, вытравлена из моей памяти, из моих документов и из моей жизни. Я больше не была «надежным тылом». Я не была шеей, которая молчаливо вертит чужой, пустой головой. Я не была обслуживающим персоналом, чью работу замечают только тогда, когда она не выполнена.

Долги прошлого были списаны до последней копейки. Мой личный завод, мой механизм запущен и работает как швейцарские часы. Я сделала еще один глоток воды. Внутри меня стояла абсолютная, фундаментальная тишина созидателя, который закончил монтаж сложнейшего объекта и полностью удовлетворен результатом. Я стала тем, кем всегда была глубоко внутри, но кому долгие годы не давала права голоса из ложного чувства долга — генеральным директором своей собственной жизни. Собственником. Именем на фасаде.

В стекле рядом с моим отражением появилось другое. Широкие плечи, спокойная уверенность. Вячеслав подошел бесшумно и встал рядом, точно так же глядя на светящиеся неоновые буквы. — Не замыкает? — спросил он тихо, кивнув на вывеску. — Работает бесперебойно. Все контакты заизолированы, — ответила я, не отрывая взгляда от окна. — Тогда закрывай смену, Мышкина, — он легко коснулся моей спины. — Пора ехать домой.

Я поставила пустой стакан на подоконник. — Да. Пора.

Я дала знак Василисе, и она начала вежливо провожать последних засидевшихся дизайнеров. Спустя пятнадцать минут в лофте погас основной свет, оставив только дежурное, охранное освещение. Я вышла на улицу последней. Вставила тяжелый ключ в замок стеклянной двери. Механизм повернулся с сухим, четким щелчком, надежно запирая мое предприятие до утра. Я спустилась по гранитным ступенькам к ожидающему меня внедорожнику. Холодный весенний ветер ударил в лицо, но я лишь плотнее запахнула свой изумрудный пиджак. Моя броня сидела идеально.

от лица Вячеслава

Большинство людей подходят к созданию семьи так же, как недобросовестные шабашники — к строительству дачного сарая. Накидают веток, скрепят их дешевой монтажной пеной из гормонов, замажут щели красивыми клятвами про «вместе в горе и в радости», а сверху набросят рубероид из надежды, что всё как-нибудь само устоится. А потом случается первый серьезный кризис — финансовый шторм, болезнь или просто банальная усталость, — и этот шалаш складывается внутрь себя, погребая под гнилыми досками обоих строителей. Я видел это сотни раз. Я сам однажды пытался жить в таком шалаше, пока бывшая жена не решила, что фасад соседского коттеджа выглядит привлекательнее.

Я — строитель. Я мыслю категориями плотности, усадки и сопротивления материалов. И я точно знаю: любое здание, рассчитанное на долгие годы эксплуатации, начинается не с выбора цвета штор и не с покупки красивого дверного молотка. Оно начинается с геологической разведки, скучных чертежей, расчета несущих опор и жесткого, бескомпромиссного технического задания.

Я сидел за своим тяжелым дубовым столом в гостиной, откинувшись на спинку кресла, и молча смотрел на женщину у панорамного окна.

Мы вернулись домой около часа назад. Триумф на Электрозаводской, вспышки света, гул сотен голосов, восхищенные взгляды архитекторов — всё это осталось там, в городе, за тридцать километров от нашего лесного участка. Зоя сняла свою броню — тот самый безупречный изумрудный костюм, в котором сегодня принимала капитуляцию целой индустрии перед своим профессионализмом. Она приняла душ, смыв с себя лак для волос и остатки макияжа, и теперь на ней были простые, свободные брюки из мягкой серой ткани и объемный кашемировый кардиган. Она стояла босиком на теплом керамограните пола, прислонившись плечом к холодному стеклу, и смотрела в темноту мартовского леса.