Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 27 – Магисса

Он смотрел на меня, выпучив глаза. Он все еще не верил. В его картине мира это было невозможно. Солнце не может погаснуть. Гравитация не может исчезнуть. Жена не может перестать готовить. Он думал, я сейчас пошучу, встану, надену передник, скажу «ну ладно, дурачок» и начну чистить картошку. — Ты серьезно? — спросил он сипло. — Ты вот так... из-за какой-то бумажки... оставишь мужа голодным? — Я оставляю мужа взрослым. Ты дееспособный мужчина, 52 года. Руки, ноги, голова на месте. Ты не инвалид, Аркадий. Хотя, судя по тому, что ты не можешь пожарить яйца, не спалив кухню, ты бытовой инвалид первой группы.

Он схватил инструкцию и швырнул её на пол. Глянцевая книжка ударилась об плитку и раскрылась на странице с рецептом шарлотки. — Пошла ты! — крикнул он, брызгая слюной. — Стерва! Сама жри свой плесневелый сыр! Я закажу пиццу! На зло тебе! — Заказывай, — кивнула я, наливая себе воды в бокал. — Деньги у тебя есть. Ты же богатый. На браслеты хватает, на пиццу тем более хватит. «Аллочка» наверняка любит пиццу.

Он выхватил телефон дрожащими пальцами. — Алло! Пиццерия? Доставку! Самую большую! «Мясной пир»! С ветчиной, с грибами, с двойным сыром! Да! Адрес... Он диктовал адрес, глядя мне в глаза с вызовом. Он думал, меня это заденет. Что я закричу: «Не трать деньги, это вредно! Это химия!». Что я брошусь отнимать телефон. А мне было все равно. Пусть ест хоть картон. Это его желудок. И его кошелек.

Он закончил разговор и победоносно посмотрел на меня. — Через сорок минут привезут! И я все съем один! Тебе даже корки не дам! Будешь знать! — Приятного аппетита, — я доела грушу. Вытерла руки салфеткой. — Посуду за собой помоешь сам. И коробку от пиццы выкинешь. Мусоропровод на этаже.

Я встала, взяла свой недоеденный сыр и воду. — Ты куда? — он растерялся. Сценарий снова сломался. Я не плакала, не ругалась, не завидовала пицце. — Отдыхать. У меня свободный вечер. Мультиварка же работает за меня. Ах, да, она в коробке. Ну, значит, работает воображение. — Зоя! Стой! Мы не договорили!

Я вышла из кухни. Спиной я чувствовала его взгляд — растерянный, злобный, непонимающий. Взгляд брошенного пса, который не понимает, почему хозяин перестал наполнять миску.

В гостиной я наткнулась на гладильную доску. Она стояла разложенная посреди комнаты, как баррикада. На ней валялись серые брюки Аркадия. Мятые, с какой-то белесой полосой — видимо, он пытался их погладить утром, но бросил. Утюг стоял рядом, на подставке, холодный. Провод валялся на полу. Тот самый «сломанный» утюг.

Я подошла к доске. Взяла брюки двумя пальцами, как дохлую мышь, и сбросила их на кресло. Сложила доску с громким лязгом. Убрала её за шкаф. Утюг смотала. Он был вполне рабочий, но Аркадий этого не знал. И проверять он боялся — вдруг и правда «коротнет». Я убрала утюг в нижний ящик комода, подальше. С глаз долой. Комната стала просторнее.

Я пошла в спальню. Закрыла дверь. На этот раз на защелку. Села на кровать. Включила торшер. Мягкий желтый свет залил пространство, выхватывая из полумрака корешки книг. За стеной, на кухне, гремел Аркадий. Он специально громко двигал стулья, включал воду так, что трубы гудели, что-то ронял. Он создавал шум, чтобы привлечь внимание. Как ребенок, который разбил вазу и ждет, когда мама прибежит ругать. Но мама не прибежит. Мама уволилась без выходного пособия.