Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 25 – Магисса

Я прошла к сырному отделу. Сыр с голубой плесенью. «Горгонзола». Маленький треугольничек, сто грамм. Цена — как килограмм "Российского" в соседнем ларьке. Я положила его в корзину. Потом подошла к полке с фруктами. Взяла одну грушу. Огромную, желтую, китайскую, завернутую в индивидуальную бумажную сеточку, как драгоценность. И бутылку хорошей минеральной воды в стекле.

На кассе я заплатила восемьсот пятьдесят рублей. Внутри шевельнулась жаба: «Зоя, это дорого! На эти деньги можно было сварить пятилитровую кастрюлю борща на три дня! С мясом!». «Да, — ответила я жабе. — Можно. Но этот борщ съел бы Аркадий. А этот сыр съем я. Чувствуешь разницу в инвестициях? Я вкладываю в себя».

Я вышла из магазина с маленьким крафтовым пакетиком. Он почти ничего не весил. Впервые за двадцать лет я ехала домой в час пик без ощущения, что я — вьючное животное.

* * *

Ключ повернулся в замке с сухим, четким щелчком. Я открыла дверь. Из квартиры пахнуло чем-то тяжелым, затхлым. Смесью несвежего воздуха (никто не проветривал весь день), едва уловимого запаха вчерашнего перегара и отчетливой гари.

— Явилась! — голос Аркадия прогремел из гостиной, как только я переступила порог.

Я не спеша сняла пальто. Аккуратно повесила его на плечики. Поправила шарф. Посмотрела на пол. Моя утренняя «инсталляция» из грязных рубашек исчезла. Видимо, Аркадий все-таки убрал их. Или, что вероятнее, распихал ногами по углам, чтобы не мешали ходить. Я прошла в коридор, цокая каблуками.

Аркадий стоял в дверях кухни, перекрывая проход своим телом. Он был в домашних трениках с пузырями на коленях и той самой майке-алкоголичке, в которой спал. Вид у него был воинственный и одновременно жалкий. Волосы всклокочены, лицо помятое, серое, под глазами мешки. — Ты где шляешься?! — заорал он, не дожидаясь приветствия. — Время восемь! Я звоню битый час! У тебя совесть есть?

Я спокойно, как ледокол, обошла его и вошла на кухню. — Я была на работе, Аркадий. А потом в магазине. — В магазине? — он оживился, глаза жадно метнулись к моему крошечному пакету с логотипом «АВ». — А где еда? Где сумки? Ты что, ничего не купила?

— Еда здесь, — я поставила пакет на стол. — Моя еда.

Он опешил. Рот приоткрылся. — В смысле... твоя? А я? Ты знаешь, что я весь день ничего не ел? Я утром опоздал из-за твоих выкрутасов с рубашкой! Я на работе давился кофе из автомата! Прихожу домой — думал, ужин, думал, ты остыла, дурь из башки выветрилась... А тут?! Он обвел рукой кухню широким жестом трагического актера.

Кухня была полем битвы, которое оставили мародеры. Стол был засыпан крошками хлеба и печенья. Банка сгущенки стояла открытой, с присохшей к краю ложкой, рядом растеклось липкое пятно. В раковине высилась гора посуды — чашки, тарелки со следами кетчупа (видимо, он нашел старые сосиски?). Но главное украшение стояло на плите. Маленькая сковородка. В ней чернела обугленная, скукоженная масса, бывшая когда-то яйцами.

— Я пытался яичницу сделать! — ткнул он пальцем в сковородку, заметив мой взгляд. — Они пригорели! Мгновенно! Потому что сковородка — говно! Ты почему нормальную посуду не купишь? Все деньги на шмотки тратишь?

Я посмотрела на сковородку. Это была отличная тефлоновая сковорода «Tefal», которую я купила месяц назад. — Сковорода исправна, — сказала я ровно, снимая пиджак и вешая его на спинку стула. — Неисправен оператор. Масло надо наливать, Аркадий. И огонь убавлять. И отходить от плиты к телевизору не стоит.