Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 47 – Магисса

— Не перебивай! — рявкнул я. — Мы не квиты! Ты живешь в моей квартире. Ты пользуешься моим ремонтом. Моим комфортом. Моим статусом. И при этом ты ведешь себя как враг. — Твоим ремонтом? — она усмехнулась в чашку. — Напомнить, кто клеил эти обои? И чья премия ушла на плитку? — Это неважно! — отмахнулся я. — Это детали. Документы на мне. Я — ответственный квартиросъемщик. Я плачу за свет, которым ты светишь свои кружева. Я — хозяин. А ты здесь... на птичьих правах. Пока я добрый.

Я увидел, как дрогнули её ресницы. Ага! Зацепил! Испугалась! Она молчала. Переваривала. Поняла, что игры кончились. Надо давить. Дожимать.

— Короче так, — я снова сел, всем своим видом показывая, что выношу приговор. — Мое терпение лопнуло. Я объявляю тебе ультиматум. Я выставил палец. — Первое. Ты возвращаешь деньги за мультиварку. Не знаю как. Сдай свои тряпки, займи, укради — мне плевать. Деньги на стол. — Второе. Этот бойкот заканчивается прямо сейчас. К вечеру квартира должна блестеть. Мои рубашки — все! — должны быть выглажены и висеть в шкафу. Ужин — первое, второе и салат. Нормальный, горячий ужин. С мясом. — Третье. Ты извиняешься. За свое поведение, за хамство, за то, что опозорила меня перед дочерью.

Я сделал паузу, наслаждаясь эффектом. В кухне звенела тишина. — Если нет... — я понизил голос до зловещего шепота. — Если ты продолжишь эту клоунаду... То дверь — там. Я указал на коридор. — Я тебя выселю, Зоя. Я сменю замки. Я выпишу тебя через суд как утратившую право пользования и переставшую вести совместное хозяйство. И ты пойдешь на улицу. С узелком. В свои пятьдесят лет. — Подумай, куда ты пойдешь. К маме в глушь, коровам хвосты крутить? В общагу? На вокзал? Кому ты нужна, старая, без жилья, с голым задом в кружевных трусах?

Я закончил речь и откинулся на спинку стула. Сердце колотилось. Я чувствовал себя победителем. Я говорил жестко, аргументированно, как настоящий альфа. Я загнал её в угол. Сейчас она осознает масштаб катастрофы. Сейчас она поймет, что перегнула палку. Страх остаться на улице — самый сильный страх. Сильнее гордости. Сильнее обиды.

Зоя молчала. Она медленно допила кофе. Поставила чашку в раковину. Звон фарфора о металл прозвучал неестественно громко. Повернулась ко мне. В её глазах не было слез. Не было паники. В них было что-то другое. Что-то холодное, изучающее. Так смотрят не на мужа-тирана, а на сломанный тостер, который задымил и больше не подлежит ремонту. Просто констатация факта: сгорел.

— Это твое окончательное слово, Аркадий? — спросила она тихо. — Окончательное, — отрезал я. — Сроку тебе — до вечера. Я сейчас ухожу. У меня дела. Чтобы к моему возвращению здесь был порядок. И запах борща. Иначе ночевать будешь на коврике.

Она кивнула. Едва заметно. — Я тебя услышала. Твоя позиция предельно ясна. — Вот и умница, — я ухмыльнулся, чувствуя, как отпускает напряжение. — Я знал, что ты включишь мозг. Давно бы так. Женщину надо держать в строгости, тогда она шелковая. И счастливая.

Я встал. Мне нужно было красиво уйти. Оставить её одну, наедине со своим страхом, тряпкой для пола и совестью. Я пошел в прихожую. Надел ботинки (нечищеные, ну да ладно, к вечеру почистит). Накинул куртку. Зоя не вышла меня провожать. Она осталась на кухне. Наверняка уже лезет в холодильник, соображает, что можно приготовить из яиц и крупы, чтобы угодить хозяину. Или звонит подругам занимать деньги. Сломалась. Как миленькая сломалась.