Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 52 – Магисса

Он прошел на кухню, заглядывая туда с надеждой. Я слышала, как он гремит крышкой пустой кастрюли. — Пусто! — заорал он оттуда. В голосе прорезалась истерика. — Опять пусто! Ты что, реально ничего не приготовила? Я же сказал: ультиматум! Я же предупреждал! Он вернулся в комнату, красный от злости. — Разбирай это барахло! — он махнул рукой на коробки. — Живо! И марш на кухню. У тебя час, чтобы сварить хоть пельмени. Я не шучу, Зоя. Мое терпение не резиновое. Я сейчас рассержусь по-настоящему!

Я встала. — Мое терпение лопнуло, Аркадий. Вчера. А сегодня закончился срок аренды твоего терпения. Грузчики будут завтра в восемь утра. Эту ночь я переночую здесь, в спальне. А утром меня не станет.

— Ты... — он шагнул ко мне, сжимая кулаки. — Ты не посмеешь! Это шантаж! Ты хочешь разрушить семью из-за какой-то прихоти? Из-за кастрюли? Из-за чека?! — Семью разрушил ты, когда принес в нее чек на имя Аллочки и решил, что я это проглочу. Я не разрушаю, Аркадий. Я фиксирую убытки и закрываю проект.

Он смотрел на меня, и в его глазах я видела, как рушится его мир. Мир, где он — Солнце, а я — спутник, прибитый гвоздями к орбите. Он не мог поверить, что спутник имеет свой двигатель. — Да кому ты нужна! — выплюнул он, брызгая слюной. — Старая, страшная! Посмотри на себя! В зеркало посмотри! Ты же загнешься одна через неделю! Приползешь ко мне, будешь ноги целовать, чтобы я пустил обратно! А я не пущу! Слышишь? Не пущу! С Алкой буду жить, она молодая, она горячая, а ты — сушеная вобла!

— Я не приползу, Аркадий. У меня есть профессия. У меня есть руки. А у тебя есть только апломб и неумение включить стиральную машину. Посмотрим, кто загнется первым — производитель или паразит.

Я взяла с кресла приготовленный комплект постельного белья (один, на одну ночь, я не собиралась спать на голом матрасе ради драмы) и пошла в спальню. — Стой! — крикнул он мне в спину. — Я не разрешал уходить! Мы не договорили! Я здесь хозяин! Я не остановилась. — Хозяин тот, кто оплачивает счета и умеет забить гвоздь, Аркадий. А ты — просто жилец с пропиской.

Я вошла в спальню. Закрыла дверь. Повернула защелку.

С той стороны раздался глухой удар. Он пнул дверь ногой. — Сука! — орал он. — Тварина неблагодарная! Я тебя из грязи вытащил! Вали! Вали на все четыре стороны! Чтоб ты сдохла там в своей ночлежке!

Я не слушала. Я быстро застелила кровать. Движения были четкими, автоматическими. Простыня, подушка, одеяло. Никаких лишних складок. Порядок успокаивает. За стеной Аркадий продолжал бесноваться. Он включил телевизор на полную громкость, чтобы заглушить свой страх и голос совести (если он у него был). Стены дрожали от взрывов в очередном боевике. Он пытался заполнить пространство шумом, потому что чувствовал: пространство пустеет. Из квартиры уходила жизнь, оставляя только квадратные метры.

Я села на кровать. Вокруг меня стояли коробки. Спальня выглядела чужой, казенной. Как номер в дешевом отеле. Было ли мне страшно? Да. Денег в обрез. Квартира на Щелковской — кот в мешке. Мне пятьдесят лет. Но этот страх был чистым, холодным, как осенний ветер. Это был не тот липкий, душный ужас «а вдруг он напьется», «а вдруг ему не понравится суп», «а вдруг он уйдет», в котором я жила годами. Это был страх капитана, который выводит корабль в шторм. Опасно? Да. Но штурвал в моих руках.