Книга Измена - дело семейное, страница 66 – Аника Зарян

— Олег, я не шлюха, – выдыхает, не моргая. – Я люблю тебя. Только тебя люблю! Всю жизнь, понимаешь? С того самого дня, как мы в лифте с тобой застряли, люблю!

Делаю усилие, чтобы вспомнить, о чём она говорит. Этот чертов лифт по несколько раз в неделю застревал, сколько я себя помню.

— Я ни с кем не изменяла Паше. – бросается ко мне, хватает за ткань рубашки. – Я только с тобой была. Только с тобой, слышишь?!

Она произносит это с такой пылкостью, с таким жаром самопожертвования, будто вручает мне драгоценную реликвию.

— Только со мной, – повторяю я глухо, глядя куда-то мимо её плеча, на знакомые обои в широкую полоску, которые видели, как я, двадцатилетний, целовал здесь Наташу, приведя её к родителям познакомиться. – И что, Марина? Я должен сказать «спасибо»? Упасть на колени и восхвалять твою верность мне?

Она бледнеет. Её большие, всегда немного наивные глаза расширяются от ужаса. Она не ожидала такой жестокости. Ждала, что её верность растрогает меня, станет тем мостом, по которому я перейду к ней, оставив по ту сторону свой разбитый брак и остатки самоуважения?

«Только с тобой».

Как будто это оправдание. Как будто это снимает с неё и с меня всю грязь.

«С того самого дня, как мы в лифте застряли». Одиннадцать лет лжи – и всё это время она видела в этом не падение, не ошибку, а какой-то свой священный удел. Свою судьбу.

Боже правый. В том лифте застревали все соседи по сто раз на дню. Для меня это было бытовое неудобство. А для неё – знак судьбы. Она десятилетия вынашивала эту идею фикс. И моя слабость, моя одна единственная, чертова минута слабости, дала ей то, чего она жаждала, – уверенность.

Право.

И теперь она искренне не понимает, почему я не разделяю её восторга. Почему не бросаюсь облегченно к ней в объятья.

Вижу, как она, сцепив пальцы в замок, выгибает их то в одну сторону, то в другую. По её щекам текут слёзы, но она будто не замечает этого. И вместо того, чтобы закончить этот ужас, уйти в гостиную, лечь на чертов диван и уснуть, я говорю слишком тихо для той бури, что бушует внутри:

— Мне от тебя тошно, Марина. Тошно физически. Каждое твоё прикосновение, каждый взгляд – это напоминание о том, кем я стал. О том, что я разрушил. Ты для меня – живой символ моего падения. Понимаешь? Я ненавижу тебя за то, что ты есть. И ненавижу себя за то, что позволил этому случиться.

Она отшатывается, будто я ударил её по лицу. Её лицо искажается.

— Ты использовал меня, – шепчет она. – Все эти годы. А теперь, когда всё открылось, хочешь выбросить, как использованную вещь?

— Я никого не использовал! – больше не сдерживаясь, срываюсь на крик. – Я пытался забыть то, что случилось! Я пытался замять, откупиться, загладить! Для тебя это была любовь? Тогда знай, что для меня – это был кошмар, от которого я годами просыпался в холодном поту! Кошмар, когда я целовал жену! Кошмар каждый раз, когда я обнимал брата! Я платил за эту гребаную минуту похоти каждый день своей жизни!

— А наш сын? Он что, тоже часть этого кошмара? Грязь?

— Не трогай Алёшу, – шиплю я. – Он ни в чём не виноват. И он единственное светлое, что давало мне силы. Но он будет жить с Пашей.

— Нет, – качает головой, с остервенением стирая слёзы с лица. – Нет, Олег. Он не останется с ним. Я не позволю. Он мой сын! Паша ему никто. А ты... Если я для тебя грязь, то я сделаю всё, чтобы ты погряз в ней по уши. Ты думаешь, всё кончено? Ты думаешь, можно просто от меня отмахнуться? Мы связаны. Навеки. Сыном. И я докажу это тебе, и всем. Посмотрим, как ты тогда будешь от меня шарахаться.