Книга Развод. Ты всё испортил!, страница 55 – Аника Зарян

Душа заныла в мучительном ожидании чего-то необратимого.

Чтобы как-то отвлечься, затеяла пахлаву. Потом пирожки, большой императорский торт, винегрет и огромную кастрюлю хашламы. И генеральную уборку чердака, чтобы уж наверняка. План был безупречен и должен был выбить из неё переживания за семью сына хотя бы до его возвращения домой. Вот тогда она бы с ним поговорила и узнала, наконец, что же такое произошло с Ксюшей и почему та уехала куда-то, никого не предупредив, и когда вернется.

Вернется же?

Но закончила Лариса раньше, чем предполагала – дай Бог здоровья рукам Норы, всё делает ладно да складно. Идей больше не было, а вот тревога была. И к ней прибавилась жуткая, невыносимая головная боль.

Лежала теперь на диване перед телевизором, накрытая любимым пушистым пледом. Держалась за лоб, на котором ярким пятном выделялся красный узкий шарфик, повязанный под густой челкой высветленных волос. Лежала и места себе не находила.

— Нора, тебя только за смертью посылать, дочка, – по привычке отчитала она дочь, хотя любила её без памяти.

Нора бегом спускалась со второго этажа. Сравнявшись с диваном, опустилась на колени, расстегнула серую сумочку, за которой как раз и ходила в родительскую спальню. Вынула тонометр, натянула узкую манжету на мамино запястье.

Аппарат начал жужжать, Лариса – постанывать в от пульсирующей боли в висках. А Нора – молчать.

Она в последнее время всё чаще молчала. Ни о чем не рассказывала, ни с кем не заговаривала первой. Лариса очень скучала по колким шуточкам дочери, по её интересным рассказам обо всем, что только можно представить – её Норочка – живая энциклопедия, могла дать фору любому профессору в эрудированности и начитанности. А как она разбиралась в картинах! Как рисовала!

— Сто двадцать восемь на семьдесят пять, мам. – озвучила Нора результат первого измерения.

Отключила аппарат и запустила его снова. Это она вычитала в медицинском журнале – считать за правильное именно значение второго измерения.

И всем она хороша, да вот замуж никак не смогли отдать. Как будто сглазили. Что ни претендент, то с изъяном. Деньги есть – мозгов нет. Мозги есть – денег нет...

— Сто двадцать на семьдесят. – Нора сняла манжету, убрала обратно в сумочку. – В космос тебе надо, мам, а не на диван.

— Издеваешься над больной матерью, да, дочка? – вздохнула Лариса.

Кому бы сказать, как ей, матери, тяжело? Как болит душа за сына и дочь? Один – дел наворотил, семью потерял. Вторая, кажется, так и состарится, не познав женского счастья...

— Сейчас таблетку тебе принесу.

Стоило снова подумать о сыне, в груди начало болезненно колоть.

Этот парень её в могилу сведет, только тогда успокоится.

Вот где его носило? Говорил же, что отпуск взял. Что ему дома не сиделось?

На часах уже седьмой час, а его нет.

Мысль о том, что он мог проводить вечера с той, чьё имя даже в уме не хочет произносить, убивала Ларису.

— На, мам, выпей, должно помочь.

Но не помогло ни через полчаса, ни через час, когда сын громким хлопком входной двери оповестил о своем возвращении - аж шторы в большой комнате затряслись.

Пронесся мимо лежащей матери, даже не спросил, как она себя чувствует, оставив едкий шлейф табачного дыма.

Он, что, опять дымил без остановки?

Лариса тут же забыла и об усталости, и о головной боли. Скинула с себя леопардовый плед, рывком села, еще одним рывком вскочила на ноги и спешно пошла за сыном в его комнату.