Книга Я не выйду за тебя, Вахабов!, страница 89 – Лита Летинская

Мадина:

Лена, ты можешь заехать и посмотреть, что у них там происходит?

Я не только могу, а просто не выдержу, если не отправлюсь сразу после завершения рабочего дня.

Лечу к нему на вызубренный наизусть адрес.

Дверь открывает Ясин, в его немом взгляде читается облегчение. Ничего, сейчас тетя Лена всех накормит, а потом поговорит с вашим папашей!

Но когда встречаюсь со взглядом Алана, появившегося в дверном проеме, забываюсь.

— Почему нельзя попросить помощи, ведь ты свою предлагаешь?

— А ты ее не принимаешь, но хочешь, чтобы приняли твою, — напоминает мне.

— Тогда все было по-другому, — покаянно шепчу.

— А сейчас?

В порыве произношу то единственное, что мне важно на сей момент.

— Ты сказал, что относишься как к сестренке, а я не хочу как сестра, понимаешь?

— Понимаешь, — машинально повторяет он, вытягивает руку в характерном жесте открывая объятия. Осторожно подхожу. Собственнически прижимает к себе крепче.

Чувствую его запах, терпко мужской с нотками ментолового шампуня. Боюсь прижаться плотнее, но он делает это сам, сгребает в охапку, опираясь на один костыль, корсет чувствуется под рукой, под футболкой. Такой домашний, напоминает мне того мальчишку, что в мои пятнадцать начал провожать меня домой.

Ясминка обхватывает колени, обнимая нас, не шелохнуться. Мы сцеплены крепкой, детской любовью.

Алан

— А как же другой мужчина?

— Какой мужчина? Нет никаких мужчин, — невесомо ко мне прикасается, словно боится тронуть мой корсет.

Поздно, все уже сломано и вывернуто наружу. Душа обнажается, заставляя делать признания.

— Не хотел трогать тебя, ты моя нежная. Думал тебе я неважен, у тебя отношения с мужчинами строятся.

— Никого нет, — тихо шепчет, но мои локаторы надежно на ее волну настроены. Я все слышу. И какое то рваное удовлетворение растекается по моему самолюбию.

— Значит аппендиксный просто так сегодня до приемного тебя провожал?

Хоть убей не могу вспомнить его имени, зато анамнез — запросто!

— Ты нас видел? Боже, как неудобно, он настаивал, предлагал отблагодарить за спасение, но это не важно совсем! Я ему сказала, что сердце мое давно занято.

Рука на ее плече сжимается крепче, с усилием расслабляю себя — не сломать эту нежность. Побольше хочется узнать про вот это “давно занято” и чувство ревности топит неумолимо. Кого это она там давно?

— Давно значит занято… Поделишься?

Она прячет лицо глубже на моей груди, футболку сжимая тонкими пальчиками, мои пальцы в ответ сжимаются на ее плече

— Дурак, ты же знаешь, — шепчет едва слышно.

— Ничего я не знаю, говори имя, иначе буду подозревать всех в твоем окружении!

— Ты…

Я знаю, что бываю жесток с близкими и иногда перегибаю палку. Она хочет, чтобы я не называл ее сестренкой, тоже самое мне втирала Мадина вчера ночью. Но другой “мягкой” роли рядом с ней я не вижу. Отношения начальник- подчиненная не предполагают нежностей.

— Я? Что? Договаривай, Лен.

— Алан, ты! — слегка нервно и со всхлипом.

Че-ерт, — закрываю глаза. Я — дурак, она права. До меня доходит смысл “ты” и “Алан” в одном предложении.

Поднимаю подбородок, глаза ее ясные, светлые, колдовской зеленью отливают.

Когда увидел сегодня утром в окне, как она летит вся воздушная и белоснежная в больницу, а рядом хмырь этот, с аппендиксом, все слова сказанные вчера Мадиной выветрились.