Книга Девушки с тёмными судьбами, страница 24 – И.В. Вудс

Эмберлин прокралась внутрь и подошла к Алейде.

Малкольм сжимал в руке бутылку и опрокидывал ее содержимое в рот с резким смешком, так что изредка выплескивалось вино.

— Что происходит? – спросила Эмберлин, когда Малкольм особенно резко крутанулся на каблуках и споткнулся о подставку для ног. Полы его одежд взметнулись, и он неуклюже свалился на пол. Из его рук вылетел конверт со сломанной печатью и приземлился в опасной близости от огня, пылающего в камине.

— Я не уверена, – пробормотала в ответ Алейда. – Он все продолжает повторять «Парлиция» и напевать… – Она замолчала, зачарованно глядя на Малкольма, который извивался на полу подобно упавшей на панцирь черепахе, а потом покачала головой.

Эмберлин склонила голову набок.

Она слышала о Парлиции – видела ее на своих картах. Эту непостижимо древнюю столицу далекой от Нью-Коры страны, чьи улицы на протяжении веков ширились и разрастались, словно корни дерева, превращаясь в нечто незыблемое. Этот город мог выдержать все, просто потому что никогда не перестанет существовать – его корни уходят слишком глубоко в землю, чтобы их можно было вырезать. По сравнению со старейшим городом за Ауруским океаном, Нью-Кора казалась совсем юной.

Именно из Парлиции, как однажды выяснилось, была родом Эсме, и эти крупицы информации Эмберлин никогда бы не смогла забыть. Малкольм вырвал ее из родного дома и привез в Нью-Кору, чтобы основать театр Марионеток. К сожалению, Эсме никогда не рассказывала о своей жизни в том городе.

— Он еще не заметил тебя, Эмбер, – продолжила Алейда. – Убирайся отсюда, пока он не поднялся.

Она осторожно подтолкнула Эмберлин к двери, желая уберечь от неприятностей, и осознание этого на мгновение согрело душу. Но Эмберлин не послушалась. Вместо этого прищурила глаза и уставилась на письмо рядом с Малкольмом, который пытался встать, все еще не прерывая своей странной песни. Красная сургучная печать с неразличимым штампом была сломана. Что бы ни содержалось в том письме, именно оно заставило Малкольма изображать некое подобие танца. Эмберлин была уверена в этом. И хотела узнать, что же там было написано.

Она глубоко вздохнула и шагнула вперед, игнорируя протесты Алейды.

— Позволь мне помочь, – сказала Эмберлин, протягивая руку Малкольму. Он вскинул голову, чтобы посмотреть на нее, и его губы искривились в улыбке, которую, как она полагала, другие люди сочли бы обворожительной.

Он схватил ее за руку и потянул с такой силой, что Эмберлин чуть не завалилась прямо на него. Она зашипела от боли, и Джиа с Анушкой тут же бросились к Малкольму, стараясь приподнять его за локти с обеих сторон, чтобы снять с Эмберлин часть нагрузки. Они втроем усадили его в кресло у камина, и он с покрасневшими от возбуждения щеками потонул в мягких подушках. Эмберлин осторожно подняла конверт; рука болезненно пульсировала в том месте, где он схватил ее. Она встала перед Малкольмом и помахала письмом перед его лицом.

— Можно?

Малкольм перевел взгляд с нее на письмо и разразился лающим смехом.

— Принесешь мне еще вина и можешь делать что угодно, принцесса!

Услышав свое прозвище, произнесенное гнусавым голосом, Эмберлин напряглась, а потом посмотрела на Иду, которая уже достала из буфета полупустую бутылку вина и протянула Малкольму. Тот выхватил ее и залил горячительную жидкость себе в глотку. За мгновение прикончив бутылку, он с улыбкой кивнул Эмберлин, словно показывал, что теперь она может раскрыть конверт. Остальные Марионетки прильнули друг к другу, отчаянно желая услышать, что же заставило Малкольма танцевать в их комнате для отдыха.