Книга Сезон штормов, страница 38 – Теа (Тея) Гуанзон

— Но я здесь, – парировала Таласин, – и ты так легко от меня не избавишься.

Аларик открыл глаза. Их жидкое серебро словно остекленело от ужаса и муки. Лоб императора усыпали капли пота. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он заговорил снова. Таласин видела, что он перебирает решения, больше всего желая сейчас покоя. Облегчения страданий.

— Хуже всего спина, – признался он наконец.

Таласин прикусила язык, чтобы не отругать его за то, что он так долго молчал. Она помогла ему перекатиться на бок – и едва не охнула от открывшегося перед ней зрелища. Магия Гахериса исхлестала Аларика шипастыми плетьми жара. Глубокие, сочащиеся алым опаленные борозды расчертили широкую спину. Как Аларик пережил такое? Как вообще кто-то мог это пережить? Какой отец мог сотворить подобное с сыном?

«Позже», – подумала она. Вопросы она сможет задать и позже. А пока нужно сосредоточиться на предстоящей нелегкой задаче.

На столе стоял чайный сервиз, и Таласин заварила немного корня валерианы, который выудила из ящичка с травами. Конечно, Аларик чуток потеряет связь с реальностью, зато отвар поможет ему справиться с болью. Видимо, понимая это, он довольно охотно отпил из поднесенной к его губам чашки, хотя и скорчил недовольную гримасу, красноречиво говорившую о ее способностях заваривать чай – точнее, об их отсутствии. Кроме того, Таласин нашла в ванной бинты, ветошь и жутко вонючий горшочек с травяной мазью и принесла все это в покои вместе с ведром горячей мыльной воды.

Следующий час прошел в основном в молчании и неподвижности, которые прерывали лишь слабые всплески воды в ведре, куда Таласин макала тряпки, промывая Аларику раны, да его сдавленное шипение под ее руками, осторожно наносящими мазь.

Во время войны ей нередко доводилось заниматься этим. Таласин ухаживала за многими ранеными в грязных окопах и разоренных лесах, когда целители погибали или находились слишком далеко, но с Алариком… с Алариком все казалось иначе. Это было почти откровением – иметь возможность вот так медленно, а не в яростной лихорадке прикосновений их брачной ночи, исследовать его тело. Ее пальцы ощупывали широкую спину, узнавая силу мышц и определяя источник боли.

Перевернув Аларика, чтобы осмотреть раны на груди и животе, она обнаружила старый шрам – розоватую бугристую полосу прямо над ключицей. Все, что осталось от того удара, который она нанесла ему в ночь знакомства.

Аларик был не настолько одурманен, чтобы не заметить, на что переключилось ее внимание.

— Только не говори, что все это время ты терзалась виной, – сказал он ровным голосом, в котором, однако, все же чувствовалась слабая горечь.

Таласин видела, как он напрягся – совсем как она, когда рассказала ему о детстве, проведенном в трущобах. Когда подумала, что он жалеет ее. «То, что я испытываю, вовсе не жалость, – сказал он тогда. – Скорее уж, это злость на твоих обидчиков».

Как же хотелось повторить эти слова гордому разбитому человеку, лежащему перед ней. Но сделать это означало бы признать то, что он не произнес вслух. Таласин даже не представляла, как бы он отреагировал, если бы она озвучила неудобную правду, заявив, что в бремени своем они похожи куда больше, чем разумно было бы признать.

Но похожи они были и в другом. На ее левой руке виднелась длинная белая полоса – след единственной глубокой раны в череде мелких порезов, нанесенных его боевой косой во время их первого боя. Шрам был едва заметен – и различим, только если знать, что искать, – но он служил Таласин постоянным напоминанием о той ночи.