Книга Ураганные войны, страница 198 – Теа (Тея) Гуанзон

— Это была она, – сказал Аларик с такой нежной решительностью, с такой убежденностью, будто иначе и быть не могло, и в сердце Таласин словно взошло солнце.

Ей хотелось навсегда остаться в этой умиротворяющей ночи. Она хотела продолжать говорить с ним обо всем на свете: об их магии, об их потерях, о звездах, богах и берегах, которые у них были общими…

Но она не могла говорить с ним обо всем.

Если Аларик когда-нибудь узнает, что девятнадцать лет назад ее мать сыграла не последнюю роль в отправке на Континент ненаварских военных кораблей, чтобы помочь тем же эфиромантам, что убили его деда, и если сардовийцы сделают свой ход и он узнает, что Ненавар укрывал их на Оке Бога Бури, – это станет смертельным ударом по зарождающейся между ними близости.

Посмотрите на нее: раскрывается перед императором Ночи, носится за ним, пока ее товарищи из Сардовии вынуждены затаиться в Сигваде. Пока Континент страдает от жестокости Империи.

Разве не это хотело сказать ей Светополотно, когда показало ту сцену из Оплота? Он главный враг. Может быть, он и лишился матери и деда, но она ведь тоже теряла людей.

Из-за Кесатха. Из-за него.

«Довольно. – В груди у нее все сжалось. – Хватит».

«Не мечтай о невозможном».

— В полку у меня появилась подруга. Ее звали Каэда. Именно она сказала мне, что с Побережья Сардовии видно Пустопропасть, – сказала Таласин. – Она не связывала это с семилунным затмением, и я сомневаюсь, что она верила, будто аметистовый свет на горизонте не был небылицей, пока я не вернулась из Ненавара и не рассказала о магии пустоты. Но мы все равно знали о Безлунной Тьме и кое-что запланировали, много лет назад. Если бы тогда не разгорелось сражение, если бы наш полк остался на месте, мы разбили бы лагерь на открытом воздухе – в лесу или где-нибудь на холме – и остались там, пока луны снова не начали бы сиять.

Таласин говорила с ясностью памяти, которую даровал ей Просвет. Этот день был давно похоронен в бесконечном ужасе и жестокости Ураганных Войн, но теперь он обрел четкость и живость: переполненная и шумная столовая, Каэда, говорящая с набитым ртом и сияющая редкой для нее взволнованностью, рассказывает о ночи, когда луны не взойдут после захода солнца. О том, как они с Таласин переживут это событие, которое случается раз в несколько поколений, вместе. Позже этот план изменился, когда подключился Сол – через несколько месяцев после того, как они с Каэдой сбили «волка», Сол проплыл мимо жасминового дерева и сорвал цветок, подарив его ей, когда их корабли проходили друг мимо друга, а поверженный враг штопором летел к ожидающей внизу долине.

— Сейчас мы, конечно же, не сможем этого сделать, – едва слышно продолжила Таласин, почти шепотом. – После битвы при Оплоте я больше не видела Каэду. Она была единственной, с кем я когда-либо дружила, а теперь я даже не знаю, жива ли она, все ли нормально с ребенком, которого она вынашивала. Скорее всего, нет. – Слова комком застряли у нее в горле. Она впервые сказала вслух об этом своем страхе. – Твои солдаты ведь стольких наших товарищей убили.

Воцарилось давящее молчание. Напряженная тишина, последовавшая за раскатом грома, застывшая в вечности, тянулась очень долго. В душу Таласин крючковатыми шипами вонзилась острая боль: она поняла, что в ту ночь, когда Сураквел тайком вывез ее из дворца на Око Бога Бури, ей даже в голову не пришло спросить Велу, уловила ли эфирная волна какие-либо сигналы от Каэды.