Книга Гончар из Заречья, страница 18 – Анна Рогачева

— Видишь, Ярик, у каждой вещи есть своё настоящее лицо, - говорила я, пока мы терли лавки песком с водой. - Наша задача - не переделать, а помочь ему проявиться. Вот так, круговыми движениями.

Вода мягко снимала серый налет пыли. Постепенно проступал тонкий, как паутинка, рисунок дерева, проявлялись царапины и сколы - вся история этой лавок. Мы пели, и песня поменялась, подстроившись под ритм:

«Ладушки-ладушки!

Где были? - У бабушки!

Под эту незатейливую мелодию работа спорилась. Потом взялись за стол. Он был массивным, дубовым, и на его столешнице, когда мы сняли налет пыли, открылось настоящее чудо: рядом с глубокой зарубкой от топора кто-то когда-то вырезал ножом кораблик с парусом и несколько кривых букв, возможно, инициалы. Мы с Яриком сидели на полу и разглядывали эту летопись, трогали её пальцами.

— Здесь, наверное, учились писать, - предположил Ярик.

— И мечтали о дальних морях, сидя в самой глухой деревне, - кивнула я. - Вот видишь, дом - он живой. Он всё помнит.

И наконец, когда всё было сдвинуто, а грязь с мебели собрана в кучку, мы взялись за пол. Это был завершающий, почти медитативный этап. Мы налили в лохань свежей воды, расстелили тряпки и, стоя на коленях друг напротив друга, стали двигаться от печи к порогу, смывая серую пыль и открывая темно-золотистую, полированную временем древесину.

Песня для пола была особенной, тихой и убаюкивающей, под мерный шлепок мокрой тряпки:

«Баю-баюшки-баю,

Не ложися на краю…

Ярик уже не пел, а лишь мурлыкал мелодию, погружённый в ритм. Мы двигались синхронно, и под нашими руками рождалась чистота. Пол, отмытый последним, стал тем фундаментом, на котором теперь стояла вся наша новая, вымытая и просветлённая жизнь. Когда мы закончили, сели на ещё влажные, прохладные доски у порога и оглядели свою работу.

Дом преобразился. Теперь он словно светился изнутри. Свет из окна, больше ничем не сдержанный, лежал на полу ярким квадратом, играл на вымытых стенах лавок, ласкал старый стол с вырезанным корабликом. Воздух пах мокрым деревом, чистотой и… миром. Не было больше той давящей, чуждой тишины. Была наша, наполненная трудом и песней, тишина ожившего дома.

— Красиво, - прошептал Ярик, и это было главное слово.

— Да, - согласилась я, обнимая его. - Теперь это по-настоящему наш дом.

И в этом чувстве обретения и заключалось всё наше первое, тихое и абсолютное счастье. Завтра будет огород, лопата, семена. Но сегодня мы сделали главное: впустили свет и дали дому понять, что его снова ждут.

Отмытый до блеска пол под ногами был прохладным и твердым, как доказательство хорошо сделанной работы. Мы сидели на лавке, и Ярик, положив голову мне на колени, смотрел, как пылинки танцуют в столбе вечернего солнца.

— Теперь дом чистый, - сказал он задумчиво. - Но холодный.

— Это мы исправим, - улыбнулась я, почесав его за ухом. - Пора будить главного великана. Печь.

Мы подошли к ней как к живому существу. Я открыла заслонку, заглянула в черноту чела.

— Ну-ка, великан, проснись, теперь у тебя новые хозяева.

— Он спит? - шепотом спросил Ярик.

— Не спит. Ждет. Вот смотри.

Я взяла из короба сухие, смолистые щепки, аккуратно сложила их в печи колодцем, а в середину положила клочок сухого трута из березовой коры. Потом чиркнула огнивом. Первые искры упали мимо, но третья - яркая и цепкая - угодила точно в трут. Он задымил, потом вспыхнул крошечным, дрожащим огоньком.