Книга Хозяйка жемчужной реки, страница 99 – Ольга Иконникова

За то время, что монастырем руководил архимандрит Кирилл, авторитет обители вырос. Тут был построен дом, в котором обрели приют голодающие дети, водяная мельница, пристань и начато строительство гостиницы для паломников, отремонтирована дорога, что вела к монастырю. На этих работах были заняты местные крестьяне, которые, таким образом, получили возможность заработать деньги на покупку зерна.

И сам настоятель тоже повеселел. Он улыбался и даже шутил. Правда, в глазах его всё равно была какая-то грусть.

— Как многое тут переменилось, ваше высокопреподобие, — сказала я. — Вы стали тут заботливым хозяином.

— Моя заслуга в том невелика, — он покачал головой. — Господь всё управил. Да добрые люди помогли. Денежных переводов из столицы поступило много.

— Значит, не зря вы в газетах обращение разместили.

— Это мы с вами, ваше сиятельство, думаем, что не зря, — вздохнул он. — А вот Синод указал мне на то, что я не имел права вести сбор пожертвований без разрешения епархиальной власти. И губернатор был моими действиями недоволен. И если бы не снисходительное ко мне отношение епископа Архангельского и Холмогорского Нафанаила, так наложили бы на меня серьезное взыскание, а то лишили бы и сана.

Да, вот так оно оказалось, что местные власти — и уездные, и губернские — не смогли оценить того, что сделал настоятель для голодающего народа. А вот сам народ оценил.

И когда этой же весной было принято решение о переводе архимандрита Кирилла настоятелем в другой монастырь, и иноки, и крестьяне расставались с ним с большой неохотой. Местные жители даже направили письмо цесаревичу Александру, прося оставить настоятеля в Пертоминском монастыре, ибо «он их поил, кормил, обувал и одевал».

Весна выдалась в Онеге не слишком ласковой. Еще возвращались морозы и мокрый снег, и только в мае земля начала оттаивать. В распутицу дороги становились труднопроходимыми, и мы теперь редко выезжали из дома.

Ходили смотреть на то, как вскрывалась ото льда река. Лес стоял еще почти голый, только набухали почки да кое-где желтели цветы мать-и-мачехи.

А потом пришло лето. С зеленой травой, со щебетаньем птиц, с рожью, что, наконец, взошла на полях.

И когда на берегу реки снова появился Ефим Ильич Коковин, я встретила его как старого друга.

— А жемчуг-то нынче будет?

— Будет, — ответил он. — Река наша жемчужная. Она всегда родит. А жемчуг что же, лежит на дне, во тьме и холоде, растет годами. Но если достать — сияет. Так и душа человеческая. То скрыта за семью печатями, а то вдруг нараспашку.

А Меркулов так и не приехал. И я чувствовала себя неловко перед самой собой. За то, что позволила себе его ждать и надеяться. А ведь он мне ничего не обещал. Он даже никогда не говорил со мной о чувствах.

Мне не в чем было его упрекнуть. А если я вообразила себе невесть что, то это была моя ошибка. И сейчас мне следовало выбросить его и из мыслей, и из сердца. И снова браться за дело.

Чтобы отвлечься, я снова стала ездить по деревням, скупая жемчуг. Хоть и Юлия Францевна, и Климент Прокопьевич пытались меня от этого удержать.

— Не барское это дело, — покачивала седой головой Алябьева, — с мужиками дела вести. На то у вас управляющий есть. И про то, что вы женщина, тоже помнить надобно.