Книга Звездная пыльца, страница 40 – Надежда Паршуткина

— Ну да, — повторил он тихо, глядя куда-то в сторону наших домиков, уже скрывающихся за деревьями. — Ты прав.

На этом разговор иссяк. Мы молча дошли до «Шмеля», вошли внутрь. Воздух в корабле пах озоном, гарью и работой. И это был самый честный запах за последние дни. Мы не сговариваясь разошлись по своим панелям, по своим повреждённым узлам. Никаких больше разговоров о Хлое, об Инге, о чём бы то ни было. Только тихий, методичный стук инструментов, шипение паяльника, короткие, сухие реплики о деталях: «Подай контроллер», «Проверь шину», «Здесь перепаяй».

Работа стала нашим единственным спасением, единственным языком, на котором мы ещё могли понимать друг друга. Мы вгрызались в ремонт с какой-то отчаянной, почти злой решимостью. Каждый винтик, каждый контакт был способом не думать о том, что там, в городе. Спустя два дня беспрерывной, изматывающей работы, когда мы уже почти не спали и общались лишь кивками, основные системы наконец-то ожили. Консоли замигали зелёными огнями, вентиляция загудела ровным потоком, а главный экран показал стабильную диагностику.

«Шмель» был снова готов к полёту. Мы стояли посреди мостика, покрытые смазкой и пылью, и смотрели на это чудо, сотворённое нашими руками. В этой тихой победе не было радости. Было лишь тяжёлое, гулкое осознание того, что теперь у нас нет никаких оправданий, чтобы оставаться.

Мы починили «Шмеля». Последний контакт был припаян, последняя система прошла диагностику. Гул работающего реактора, тихий и мощный, вновь наполнил корабль, и это был звук дома. Но не было никакого ликования. Только тяжёлая, усталая тишина.

Я вышел из шлюза и увидел Алика. Он стоял в стороне, на краю ещё не заросшей травой воронки, и смотрел в ту сторону, где сквозь лес уходила дорога. Дорога, по которой приезжала Хлоя. Его спина была напряжённой, а поза выражала такую глубокую, немую тоску, что моя собственная боль отозвалась в груди.

Я подошёл к нему, и скрип гравия под сапогами заставил его слегка вздрогнуть. Он не обернулся.

— Как думаешь, — начал я, и голос мой прозвучал хрипло от напряжения, — она согласится? Лететь с нами?

Алик медленно повернул голову. В его глазах не было ни гнева, ни торжества — только холодная, трезвая ясность, от которой стало ещё хуже.

— Ты хочешь, чтобы у нас на борту снова всё разлетелось вдребезги? — спросил он тихо, но так, будто вложил в вопрос всю тяжесть последних дней. — Ты всерьёз это предлагаешь?

Я замолчал. Не потому что не нашёлся, что ответить, а потому что он был прав. Его слова, как ледяная вода, обрушились на меня, смывая туман ревности и желания. Я представил это. Все трое. В замкнутом пространстве корабля. Там, где нет лесов, чтобы разойтись, нет других людей, чтобы отвлечься. Только мы двое и она.

Наши инстинкты, это самое «нутро», которое уже сейчас клокотало в нас, едва сдерживаемое, в условиях стресса и близости превратилось бы в дикую, неуправляемую бурю. Ревность, злоба, борьба за внимание, за её взгляд, за её улыбку… Мы обернулись бы животными. Не метафорически, а по-настоящему. Вспоминая то пьяное безумие на записи, я с ужасом понял: это было лишь слабой тенью того, что могло произойти. Нас захлестнуло бы полностью. Я — стремительный, взрывной гепард. Он — мощная, терпеливая, смертоносная пантера. Мы бы рвали друг друга на части в тесных коридорах. Мы бы сломали не только корабль, который только что возродили. Мы могли бы… нечаянно… навредить ей. Сама мысль заставила меня содрогнуться.