Книга Звездная пыльца, страница 54 – Надежда Паршуткина

Моё тело среагировало само, на автопилоте усталости и отрешённости. Челюсти разжались. Холодная ложка коснулась губ. Я втянул в себя безвкусную, похожую на влажный цемент массу. Она прилипла к нёбу, к зубам. Я проглотил, чувствуя, как она скользит по пищеводу холодным, чуждым комом. Вкуса не было. Только текстура пепла и пустоты. Я не сводил глаз с экрана, с этой ослепительной, чистой белизны ошибки.

— Что ты пытаешься найти? — её вопрос прозвучал невинно, но её рука, только что державшая ложку, легла мне на плечо. Пальцы сжались, погладили напряжённую мышцу, затем медленно, не спеша, поползли вниз, по рукаву, к груди. Её ладонь распласталась на моей куртке прямо над сердцем и замерла, лишь слегка водила кончиками пальцев по грубой ткани. Это не было лаской. Это было тактильное заявление. Проверка на покорность. — Ты… ты не веришь мне?

Я заставил мышцы шеи повернуть голову. Заставил уголки губ дрогнуть и приподняться в подобие улыбки. Встретил её взгляд. Это был самый трудный, самый изнурительный трюк в моей жизни — вложить в глаза тепло, когда за грудной костью сжимался комок ледяной, рациональной ярости.

— Верю, — сказал я. Слово вышло тихим, обезличенным, но я сделал его мягче, добавил туда тень усталого доверия. — Конечно, верю, Инга. Ты была рядом, когда я очнулся.

Ложь текла с моих губ гладко, как сироп. Но внутри не верил уже ни одному звуку. Не её истеричным, визгливым историям о ревнивом монстре, в которого якобы превратился Мэтт. Не гробовому молчанию, что исходило от его камеры. И уж точно не самому себе — собственным воспоминаниям, которые оборвались на полуслове, на вкусе того проклятого травяного напитка, и провалились в угольную, беспросветную яму.

Я искал хоть что-то. Логи полёта. Хотя бы строку с координатами перехода. Записи внутренних камер наблюдения — в коридорах, на мостике, даже в санузлах. Пытался вызвать аварийные дампы памяти ядра, которые автоматически пишутся при любом критическом сбое. Полез в защищённое облачное хранилище Звёздного Флота, куда «Шмель» в фоновом режиме стримит все ключевые телеметрические данные и мета-информацию — на случай, если корабль погибнет, чтобы было что анализировать.

Всё было чисто.

Не просто удалено. Стерилизовано.

Период от примерного времени нашего отбытия с Мальвы (оно тоже было стёрто) до момента стыковки с орбитальной станцией «Прометей» представлял собой идеальную, выверенную пустоту в цифровом теле корабля. Ни одного байта данных. Ни одной временной метки. Даже фоновый шум записей акустических датчиков — и тот был аккуратно вырезан. Словно «Шмель» в эти часы перестал существовать, растворился в небытии гиперпространства вместе со всей своей историей.

Сохранилась лишь одна запись. Одна-единственная. С внешней камеры высокого разрешения, вмонтированной над шлюзом. Временная метка — два часа десять минут назад.

Я запустил её снова. В сотый. В тысячный раз.

На экране: стальной пол шлюза «Шмеля». В кадр входит спина в знакомом тёмно-синем капитанском кителе. Перед ней — три фигуры в чёрной, строгой форме Службы Ксенологической Безопасности. Их лица невозмутимы, позы выверены. И между ними, чуть в стороне, стоит Хлоя.

Даже на этом бездушном видео её образ резал по живому. Её руки закованы за спиной в наручи, светились тусклым синим — магические путы, подавляющие волю. Её великолепные крылья, её гордость и суть, безвольно сложены, перетянуты светящейся лентой. Она стоит, опустив голову, плечи ссутулены. Она не двигается. Не пытается вырваться. Она похожа на прекрасную, хрупкую бабочку, насквозь проткнутую булавкой и намертво пришпиленную к картону.