Книга Сердце стража и игла судьбы, страница 68 – Надежда Паршуткина

Всё выше и выше. Дома становились просторнее, воздух — чище и холоднее. Шум нижнего города остался далеко внизу, сменившись тихим гулом ветра в башнях и мелодичным перезвоном невидимых колокольчиков. Людей стало меньше. А затем и вовсе не осталось.

Мы вышли на огромную, пустую площадь, вымощенную идеально отполированными чёрными плитами, в которых тускло отражалось белесое небо. Площадь окружали высокие, безликие стены из того же тёмного камня, без окон и дверей. А в дальнем её конце зиял вход. Не арка, а словно разрыв в самой реальности, чёрный провал, обрамленный неровными, острыми сколами камня, будто его выдолбили силой.

От этого входа веяло таким знакомым холодом, такой абсолютной, всепоглощающей тишиной, что у меня перехватило дыхание. Я узнала эту атмосферу. Это была тишина Обсидианового зала, умноженная в тысячу раз. Тишина одиночества, длящегося вечность.

Стефан замер рядом, его лицо стало напряжённым.

— Ядро, — прошептал он. — Самое сердце. Ни ангелам, ни демонам тут нет дела. Здесь ничего нет. Кроме…

Я уже шла. Ноги сами несли меня к чёрному провалу. Сердце колотилось, сжимая горло. Я вошла внутрь.

Зал Вечного Дозора.

Он был огромным. Несоизмеримо огромным. Его своды терялись в вышине в кромешной тьме. Стены, пол, потолок — всё было выточено из того же гладкого, чёрного, мертвенного камня. Ни света, ни источников его. Тем не менее, в самом центре зала царило призрачное, сизое сияние, исходящее от единственного объекта, Зеркало.

Оно было гигантским, во всю высоту зала. Его рама, грубая и мощная, была высечена из цельной глыбы лунного камня, но камень этот не светился. Он был мёртв, тускл и покрыт инеем. А поверхность… Поверхность была не чёрной. Она была пустой. Не отражающей тьму, а являющей собой саму суть пустоты. В ней не было ни нашего отражения, ни миров, ни туманных образов. Только абсолютное, бездонное ничто. Перед этим мёртвым зеркалом, спиной к нам, стоял он.

Высокий, прямой, в своём вечном тёмном плаще. Он стоял неподвижно, словно изваяние, вглядываясь в пустоту, которая когда-то была Взглядом во все миры. От него не исходило ни жизни, ни смерти. Только бесконечная, леденящая душу концентрация. Вахта. Долг, переживший плоть. Сознание, застрявшее в петле последнего приказа: «Смотреть. Стоять. Хранить».

— Казимир… — имя сорвалось с моих губ шёпотом, который прозвучал в гробовой тишине зала, как падающий камень.

Он не обернулся, не шелохнулся. Он продолжал смотреть в пустоту.

Но я уже шла к нему, не в силах остановиться, оставив Стефана на входе. Каждый шаг по ледяному камню отдавался эхом в моей душе. Я подошла так близко, что могла протянуть руку и коснуться его плаща. Я боялась, что мои пальцы пройдут сквозь него, как сквозь дым.

— Казимир, — повторила я громче, и голос мой дрогнул. — Я… я здесь.

Тогда он медленно, очень медленно, стал поворачиваться. Движение было плавным, но лишённым привычной ему хищной грации. Оно было механическим, как у марионетки на заржавевших верёвках. Я увидела его лицо.

Оно было тем же бледным, с резкими чертами. Но глаза… Его серебряные глаза, всегда такие живые — холодные, насмешливые, яростные, нежные — теперь были пусты. В них не было ничего. Ни мысли, ни узнавания, ни усталости. Только отражение той же мёртвой пустоты, что была в зеркале за его спиной. Он смотрел сквозь меня, будто я была ещё одной тенью в этом зале теней.