Книга Сердце стража и игла судьбы, страница 70 – Надежда Паршуткина

Это не было разрушением. Это было высвобождением. Разрывом печати.

Игла вырвалась как сгусток чистой, сконцентрированной сущности, вспышкой молнии метнулась через пространство зала. И соединилась с его грудью. Слилась с тем местом, где когда-то билось его сердце, где пульсировал источник всей его силы и всего его долга.

В тот же миг мёртвая, чёрная поверхность зеркала вздыбилась. Не рябью, не искажением. Целой волной света и тени, будто кто-то швырнул в стоячую воду глыбу живого мрамора.

В этой вздыбившейся пустоте пошли картины. Не отражения, не блёклые воспоминания. Живые, яркие, кричащие правдой и болью воспоминания, вырванные из самой глубины моей души и преломлённые через магию иглы.

Там было межмирье. Я, поднявшаяся на цыпочки, охваченная порывом, сильнее страха и разума. Мои губы, прикасающиеся к его холодным, неподвижным губам. А потом — крупным планом — его глаза. Широко раскрытые. Не от гнева. От чистого, первобытного ужаса. Ужаса не передо мной, а перед тем, что это прикосновение пробудило в нём самом. В глубине этого ужаса, среди отражений умирающих звёзд — искра. Маленькая, испуганная, но живая.

Солнечная столовая. Он откусывает кусок запечённой груши, делает вид, что читает свиток. А в уголке его губ — она. Та самая, настоящая, непритворная улыбка. Лёгкая, почти невидимая. Возникшая в ответ на мою дурацкую болтовню о цветах. Улыбка усталого человека, который на мгновение позволил себе просто быть счастливым.

Остров. Багровый свет. Его лицо, обращённое ко мне, и губы, складывающиеся в последнее, беззвучное слово: «Люблю» и его глаза в этот миг… Боги, его глаза. В них не было пустоты стража. Не было холодности учителя. В них была вся вселенная чувств, которые он так яростно отрицал: нежность, обжигающая, как пламя, отчаяние от необходимости уйти, и любовь. Чистая, беззащитная, всепоглощающая любовь, которую он носил в себе, как самую страшную тайну и самую большую слабость.

Это была не просто память, проецируемая на экран. Это была память, прожитая заново. Пропущенная через фильтр моей души, согретая моей любовью, пронзённая моей болью. Он видел не события. Он видел себя — живого, чувствующего, любящего и беззащитно любимого — моими глазами. Он видел, каким он был для меня, и каким я его любила.

Казимир — статуя, призрак, тень вечного долга — пошатнулся. Не просто дрогнул. Он качнулся всем телом, как могучий дуб под ударом, раскалывающим его сердцевину. Как будто под его ногами, стоявшими недвижно целую вечность, дрогнула сама твердь этого замерзшего ада.

Он резко, с болезненным, почти физическим усилием, оторвал взгляд от пустоты зеркала — впервые за неизмеримое время. Его рука поднялась к своему лицу. Длинные, бледные, красивые пальцы дрогнули, а затем провели по глазам, по лбу, по вискам. Жест был бесконечно усталым, словно он прогонял тяжёлый, кошмарный сон, длящийся не ночь, а целые эпохи.

Потом его взгляд, медленно, с титаническим трудом, будто сквозь толщу льда и времени, нашёл меня. В этих серебряных глубинах, где секунду назад царила только мёртвая пустота вечного дозора, вспыхнула искра. Сперва — тупое, животное недоумение. Что это? Кто? Где? Затем — мучительное, медленное осознание, вползающее, как ледяная вода в трюм тонущего корабля. Боль от воспоминаний. От понимания, где он. Ужас. От осознания, сколько прошло, и наконец узнавание. Чистое, ясное, безошибочное.