Книга Уроки любви и предательства (от) для губернатора-дракона, страница 101 – Лера Виннер

Вернон непонятно усмехнулся, а его пальцы соскользнули вниз по моей щеке.

— Я должен тебе кое в чем признаться, и боюсь, тебе это не понравится.

Предупреждение было нешуточным, но что-то в его тоне заставило меня улыбнуться снова.

— Неужели лорду-губернатору есть в чем передо мной каяться? — подперев голову рукой, я устроилась ближе к нему.

Рейвен быстро поцеловал меня в плечо и откинулся обратно на подушку, потому что так нам было удобнее смотреть друг на друга.

— Я взял на себя смелость воспользоваться некоторыми своими связями в столице и связаться таким образом с директором Эрженом. Он уведомлен о том, что ты задерживаешься в Мейвене по личной просьбе губернатора. Разумеется, в качестве молодой, современной и умной советницы, осведомленной о местных проблемах и нравах. Господин директор воспринял эту новость с пониманием и уважением и заверил, что твое место в театре тебя дождется. Вне зависимости от того, как долго тебе придется отсутствовать. Благополучие столь перспективной провинции, как Мейвен, дело нешуточное.

Зрение у меня поплыло, а разум отказался принимать услышанное, но минуту спустя картина мира снова стала чёткой.

— Ты сделал это… Когда? Зачем?

Рейвен тоже приподнялся, опираясь на локоть, и движение это оказалось стремительнее, чем я ожидала.

— Потому что я видел, как ты пела. Не голосом, а всей душой. Не говори, что ты не опасалась, что возвращаться окажется некуда.

В комнате было тепло, но меня всё равно пробрал озноб, и я подтянула одеяло выше.

— Опасалась, конечно же. Директор Эржен непростой человек. Я бы не назвала его плохим или бессердечным, но всё же он уволил нескольких безмерно талантливых актрис, когда им исполнилось больше сорока лет. Они могли бы петь. Могли бы блистать в других ролях. Но он счёл, что это будет смотреться плохо, потому что зрители помнят их в образах юных красавиц. Королевский театр не прощает слабостей и не может ждать, а я уехала так неожиданно и так надолго…

Тёплая, — слишком тёплая для человеческой, — ладонь легла на мою щеку, и я, умолкла, поняв, что не смогу больше вымолвить ни слова.

Вернон обнял меня, вынуждая лечь на спину, и не терпящим возражений жестом отбросил одеяло в ноги, укрывая и согревая собой.

— Я предполагал, что ты разозлишься на столь бесцеремонное вмешательство. Ты ведь готова без раздумий просить за других, но не желаешь, чтобы за тебя просили.

В таком положении мне не оставалось ничего другого, кроме как смотреть ему в глаза, и я почти забыла как дышать, не замечая и не помня ничего, кроме них.

— Вернон…

За его имя я цеплялась, как за последнюю соломинку, связующую меня с действительностью, в которой были нормы приличий, театр, необходимость заботиться о себе самой.

Рейвен улыбнулся в ответ коротко, но ласково, открыто, по-настоящему.

— Я не хочу, чтобы ты чего бы то ни было боялась. Есть чувства много более прекрасные, чем страх.

Он не пытался привести в пример ни одно из них, но в бесконечно глубокой зелени ярче вспыхнули золотые молнии.

Растерянность? Удивление? Загнанность?

Не позволяя ему сказать ничего, о чем он мог бы потом пожалеть, — то, чего он не понимал, не хотел или не был готов, — я поцеловала первой, несильно прикусила его нижнюю губу.

— Спасибо.

Зная, что я не приму ни его денег, ни его покровительства, предложенных после того, как я осталась без наследства, Рейвен сделал больше, чем можно было вообразить, — позаботился о моей карьере в Королевском театре на годы вперёд. Не так, как заботились о подобном облеченные властью благодетели актрис, выставляя любовную связь с конкретной женщиной напоказ, а изящно, с мастерски выверенной долей уважения и без возможности для директора Эржена оспорить его просьбу.