Книга Серебряная Элита, страница 85 – Дани Франсис

— Да неужели?

— Хм-м… – Его голос басовито рокочет у меня в голове. Я поворачиваюсь на другой бок, спиной к Кейну; голос Волка греет меня, как теплое одеяло. – Подумай вот о чем. Животные постоянно попадают в капканы, верно? Но те из них, что поумнее и не хотят сидеть в клетках, находят способ оттуда выбраться. Взять, например, белого койота. Если только ты не гналась за ним по пятам, то, когда придешь проверить капкан, его уже там не будет.

— Потому что койот отгрызет себе лапу и убежит!

— Как я и сказал, вопрос в том, на что ты готова пойти. Белый койот жертвует лапой, лишь бы не оставаться в ловушке. А ты чем пожертвуешь?

— Ну уж точно не рукой и не ногой!

— Тогда, значит, окажешься в клетке. Или… кроме пути койота, есть еще путь рогатого медведя.

Я снова вздрагиваю, из всех хищников, населяющих Континент, эти мне нравятся меньше всего. Рогатые медведи встречаются довольно редко: они хороши собой, но, кто встретит такого мишку во плоти, едва ли переживет эту встречу. Это злобные создания. Быть может, потому, что они мутанты, жертвы радиации, – возможно, как и я. Но рогатый медведь куда свирепее меня. Он славится тем, что нападает первым. В Черном Лесу, когда мне было семь, дядя Джим прикончил одного – но тот успел распороть ему бок и вырвать кусок плоти своим убийственным рогом. В тот вечер мы праздновали победу, однако кошмары об этих чудовищных рогах снились мне еще несколько недель.

— Знаешь, что делает рогатый медведь, когда попадает в капкан? Он мог бы отгрызть себе лапу, как белый койот, и все же выбирает другой путь. Остается в капкане. Старается протянуть как можно дольше. Слабеет, но держится – держится даже на краю смерти. И когда за его тушей приходит охотник, медведь вспарывает ему горло рогами. Белый койот бежит – а рогатый медведь остается, чтобы отомстить тому, кто его поймал. Гибнет сам, но забирает с собой врага.

Я закусываю губу:

— Пожалуй, я бы предпочла выжить, чем погибнуть ради мести. А ты?

Он молчит.

— Волк!

— Месть сильно переоценивают. Отгрызи себе лапу и беги. Спокойной ночи, Маргаритка.

Я переворачиваюсь на другой бок. Этот разговор совсем меня не успокоил.

На соседней койке по-прежнему храпит Глин, и слушать его невыносимо. Я сажусь, подавляя стон. «Отгрызть лапу?» Ну нет, до такого я еще не дошла! И все же надо что-то делать! Слова Волка эхом отдаются в мозгу; осторожно, чтобы не потревожить остальных, я встаю с кровати. Натягиваю поверх пижамных шорт форменные штаны, сую босые ноги в ботинки.

Насколько мне известно, все двери здесь снабжены охранными системами. Стоит раздаться сигналу – в мгновение ока появится толпа солдат и уложит меня носом в землю. Но я не пытаюсь бежать. По крайней мере, не сегодня. Если меня застукают, скажу, что мне не спалось, так что вышла прогуляться. Это даже не совсем ложь. Мне сейчас очень не хватает свежего воздуха. Не могу больше торчать в этой душной спальне, дышать одним воздухом с двадцатью чужаками!

Добравшись до выхода из учебного корпуса и поколебавшись всего мгновение, я толкаю дверь. Тишина. Никаких сигналов. Прохладный ночной воздух ласкает мне лицо. Оглядываюсь назад – все тихо.

Выскальзываю за дверь – во тьму.

Хотела бы я больше помнить о своих родителях! Хотя бы то, как они выглядели. Сейчас их лица для меня – расплывчатые, ускользающие тени в дальних закоулках сознания. Почти все, что мне о них известно, исходит от дяди Джима, собственные воспоминания очень смутны. Успокаивающий голос матери: «Все будет хорошо», – говорит она. Смех отца. Цитрусовый запах его мыла.