Книга Серебряная Элита, страница 88 – Дани Франсис

Немного помолчав, он достает из кобуры револьвер. Я застываю. Но он всего лишь присаживается со мной рядом. Оружие кладет на помост между нами – и смеется, заметив, что я не свожу с него глаз.

— Давай, попробуй! – говорит Кросс вполголоса, и на щеке появляется ямочка. – Повеселимся немного!

Я делаю вид, что от его близости сердце не начинает биться быстрее. И запах кожи и смолы совершенно меня не смущает.

— А сейчас тебе невесело? Гоняться за мной среди ночи, не давая погоревать спокойно, – этого для развлечения мало?

— Так вот к чему эта полночная экскурсия? Решила погоревать в одиночестве?

— Звучит так, словно ты мне не веришь.

— Я тебе вообще почти ни в чем не верю, Дарлингтон.

Я невольно расплываюсь в улыбке – но лишь пока не перевожу взгляд на эшафот. Смеяться больше не хочется. Указываю вниз и говорю жестко:

— Это варварство – то, что вы здесь творите.

Кросс пожимает плечами:

— Меня к этому не приплетай. Расстрельная команда мне не подчиняется. Казнями занимается Жестяной Блок.

Мне вспоминаются те восемь человек, что так охотно – с такой радостью – всаживали пули в моего дядю. Сами собой сжимаются кулаки. За прошедшую неделю мое желание мести не стало ни на каплю меньше.

— Но даже не говоря об этом… – Он поворачивает голову ко мне. – Что, по-твоему, большее варварство: уничтожать зло или подвергать страданиям невинных людей, потому что не хотим убивать виновных?

— Мой дядя не был злом.

— Речь совсем не только о твоем дяде. До Последней Войны по всему миру было множество тюрем. Общество содержало миллионы преступников. Кормило их, одевало. Хладнокровные убийцы и насильники детей жили лучше, чем большинство свободных граждан. Даже приговоренным к смерти позволяли прожить еще много лет, иногда десятилетий, прежде чем исполнить приговор. И сытно кормили три раза в день – а тем, кто никого не убил и не изнасиловал, иной раз на кусок хлеба не хватало. Цацкаясь со злом, мы отнимаем ресурсы у невиновных.

Я фыркаю:

— А кто совсем недавно читал мне лекцию о том, что жизнь несправедлива?

— Так и есть. Я просто говорю, что расстрел – не бессмысленная жестокость. Может быть, в Старой Эре было место для милосердия. Но теперь нет.

— Мой дядя не вредил детям и никого не убивал. – По крайней мере, никого из тех, кто этого не заслуживал.

— Твой дядя представлял угрозу для Системы.

— Он просто разводил скот!

— Он был дезертиром. И девиантом. Угрожал тому, что мой отец ценит превыше всего на свете, – порядку.

«Мой отец». В первый раз слышу от него эти слова. И они напоминают, что мне пора призвать к порядку свое глупое сердце.

Как ни привлекателен этот мужчина – для меня он враг.

— Генерал одержим идеей исправить ошибки Старой Эры. Мы с братьями, пока росли, только и слышали о том, как человечество само себя уничтожило. Позволило хаосу взять верх над порядком. Поощряло выученную беспомощность. Дети учились в школе чуть ли не до двадцати лет. А потом снова шли учиться. Бессмысленная трата времени, ресурсов, орды жалких, ни на что не способных бездельников… Кто ничего не производит, тот начинает разрушать.

— Значит, ты в это веришь? Порядок и эффективность превыше всего?

— Я верю, – хрипловато отвечает Кросс, – что человечество в любых условиях запрограммировано на самоуничтожение. Старая Эра, Новая Эра, девианты у власти, примы у власти… Неважно. Мы всегда найдем способ перебить друг друга. Мы обреченный вид.