Книга Двор Истлевших Сердец, страница 252 – Элис Нокс

— Прощайся, — добавила Рианна тише, и взгляд скользнул на луну, потом вернулся. — Но быстро. Время не ждёт. Луна уже начала смещаться, а ритуал должен завершиться на пике.

Я кивнула — резко, прерывисто, — и пальцы дрогнули, когда я отложила кинжал на самый край алтаря.

Медленно, осторожно. Металл звякнул о камень тихо, почти беззвучно, но в тишине звук показался оглушительным.

Толпа вокруг затихла ещё сильнее — если это вообще было возможно. Сотни глаз следили за каждым движением, впивались в меня, в кинжал, в Рована, что лежал распростёртым на камне. Дыхание сотни человек слилось в единый, едва слышный шелест, похожий на шорох листьев перед бурей.

Где-то в задних рядах женщина всхлипнула — тихо, надломленно, одна из тех, кто видел, понимал весь ужас, но была бессильна остановить, бессильна даже закричать.

Хельга рядом со мной дышала часто, прерывисто, и я слышала каждый её вдох — жадный, голодный, как дышит зверь перед пиром. Тело дрожало мелкой дрожью, и она сглатывала снова, снова, не в силах совладать с предвкушением.

Я наклонилась к Ровану.

Он лежал неподвижно, и в свете луны, что заливала его лицо серебром, он казался не живым человеком, а мраморной статуей, высеченной мастером — прекрасной, холодной, безжизненной.

Глаза закрыты. Ресницы неподвижны — длинные, рыжеватые, отбрасывали тонкие тени на впалые щёки. Губы слегка приоткрыты, потрескавшиеся. На шее билась жилка — медленно, слабо, но билась, напоминая, что он всё ещё здесь, всё ещё жив.

Дыхание едва ощущалось — тёплое, но неровное, хриплое на выдохе, словно каждый вдох давался с трудом и с болью.

Кандалы на запястьях светились тускло-зелёным, руны пульсировали в такт его сердцебиению, и магический сон окутывал плотным коконом, не давал проснуться.

Прости.

Я коснулась его лица ладонью — осторожно, нежно, как касаются чего-то хрупкого, драгоценного, что может разбиться от неосторожного движения.

Кожа под пальцами была холодной, влажной от пота, и щетина кололась, царапала ладонь. Я провела большим пальцем по скуле, смахивая прилипшую грязь, кусочек листа, что застрял в волосах.

Последний раз касаюсь так.

Последний раз вижу его живым.

Если не сработает.

Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди, и ладонь на его лице дрожала, не могла остановить дрожь.

Наклонилась ещё ниже — так близко, что чувствовала его дыхание на своих губах, видела каждую царапину, каждый синяк, каждую крупинку засохшей крови.

Прости.

Если это убьёт нас обоих.

Если обреку нашего ребёнка.

Но другого выхода нет.

Губы коснулись его.

Осторожно. Нежно. И я почувствовала холод его кожи, привкус крови — металлический, горький, — запах земли, меди и чего-то ещё, что было только его, узнаваемого даже сквозь грязь и пот.

Закрыла глаза.

Секунда. Две.

Ничего.

Только холод его губ под моими, только неровное дыхание, что смешивалось с моим.

Не работает.

Ничего не происходит.

Отчаяние накатило волной, начало душить.

Всё зря. План был глупым. Безумным.

Но я не отстранилась. Не могла заставить себя оторваться, потому что это был последний момент, последние секунды, когда он ещё жив, ещё здесь, ещё мой.

А потом...

Что-то шевельнулось.

Не снаружи — внутри. Глубоко в груди, где жила связь, где пульсировала метка, что я поставила на него той ночью, не понимая, не осознавая, что делаю.