Книга Двор Опалённых Сердец, страница 140 – Элис Нокс

Я посмотрела туда, где только что стояла женщина. Пустой переулок. Туман. Мокрые камни. Ничего.

— Ни с кем, – прохрипела я.

Ложь. Плохая ложь.

Оберон услышал её сразу. Я видела, как его челюсть сжалась. Как золотые глаза вспыхнули – ярко, опасно. Но он не стал давить. Не стал требовать.

Вместо этого медленно – осторожно, будто боялся, что я исчезну, словно я была сделана из тумана, из воспоминаний, из чего-то хрупкого – опустился на колени передо мной. Золотые глаза оказались на уровне моих. Близко. Слишком близко. Я видела золотые искры в радужке, видела тёмные ободки по краям, видела, как что-то клубится в глубине – ярость, беспокойство, что-то ещё, тёмное и собственническое, чего я не могла назвать.

— Что. Случилось. – Не вопрос. Требование. Твёрдое. Непреклонное.

Я посмотрела на него – на острые скулы, жёсткую линию челюсти, сжатые губы, золотые глаза. Сказать? Рассказать про песню? Про женщину из тумана? Про триста лет, которых не должно быть? Про "двое, ставших одной"? Про имя, которое я не помню? Нет. Не сейчас. Это слишком… личное. Слишком запутанное. Слишком страшное.

— Ничего, – выдавила я сквозь сжатое горло. – Просто… воспоминания.

Оберон смотрел на меня долго. Не моргая. Изучающе. Словно читал каждую микроэмоцию, каждую трещину в броне. Я видела, как его глаза скользят по моему лицу – по мокрым щекам, красным глазам, дрожащим губам. По разбитому выражению, которое я не могла скрыть.

Потом медленно – невыносимо медленно, давая мне время отстраниться, отказаться – поднял руку. Коснулся моей щеки.

Боже. Его кожа была тёплой. Не просто тёплой. Горячей. Живой. Такой реальной после туманного холода фейри, что я чуть не всхлипнула. Большой палец скользнул по моей щеке – медленно, осторожно, собирая слёзы. Кожа под его прикосновением вспыхнула – острый, жаркий контраст к холоду, который всё ещё сидел в костях. Его тепло разливалось – по щеке, по шее, вниз, к сердцу, растапливая ледяной комок, который застрял в груди.

Я закрыла глаза, чувствуя, как что-то внутри меня ломается окончательно.

— Ты ужасно лжёшь, Кейт, – прошептал он. Голос был хриплым. Низким. Интимным. Обволакивающим, словно бархат.

Я криво усмехнулась, сквозь слёзы.

— Знаю.

Молчание. Тяжёлое. Напряжённое. Его рука всё ещё была на моей щеке – тёплая, твёрдая, реальная, единственное, что держало меня на плаву.

Я прижалась к ней. Не думая. Не контролируя. Просто прижалась – щекой к его ладони, закрыла глаза, позволила себе секунду слабости. Одну секунду. Чтобы не чувствовать себя так, будто весь мир рушится. Чтобы не думать о песне, о триста годах, о прошлом, которое я не помню. Чтобы просто быть. Здесь. Сейчас. С ним.

Оберон замер. Полностью. Дыхание остановилось. Мышцы напряглись.

Я почувствовала, как его вторая рука медленно – так медленно, словно он боялся спугнуть меня – легла на мою шею. Осторожно. Но крепко. Пальцы скользнули в волосы, сжались – не больно, но уверенно, собственнически, словно он держал что-то драгоценное, хрупкое, своё. Большой палец лёг на пульс – там, где сердце билось яростно, отчаянно. Он почувствовал ритм – быстрый, сбивчивый, испуганный. Его пальцы сжались сильнее – едва заметно, но я почувствовала.

— Когда будешь готова рассказать, – произнёс он низко, хрипло, и голос прошёлся по коже, оставил след, впитался, – я выслушаю.