Книга Двор Опалённых Сердец, страница 247 – Элис Нокс

Королева-мать.

— Что здесь происходит?! – её голос звенел как колокол, заставляя всех замереть. – Почему подняли тревогу? Кто посмел…

Она увидела Оберона и замерла.

Время остановилось. Весь зал затаил дыхание, наблюдая, как её лицо меняется – от гнева к непониманию, от непонимания к узнаванию, от узнавания к чему-то, что невозможно было описать словами.

— Нет, – выдохнула она. – Нет, это… это не может быть правдой.

Оберон стоял неподвижно, глядя на неё с выражением, которое я не могла прочитать. Боль. Облегчение. Гнев. Всё вместе, смешанное в один невыносимый коктейль эмоций.

— Матушка, – его голос дрогнул на этом слове. Впервые за всё время, что я его знала.

Она издала звук – что-то среднее между всхлипом и криком – и бросилась к нему.

— Оберон! – кричала она, пробираясь сквозь толпу, отпихивая стражников, не обращая внимания на этикет и протокол. – Мой сын! Мой сын! Ты вернулся!

Она упала перед ним на колени, хватая его за руки, целуя их, прижимая к лицу. Слёзы текли по её щекам – настоящие, искренние, полные такого отчаяния и облегчения, что у меня сжалось горло.

— Я думала, ты мёртв, – рыдала она. – Три месяца я молилась всем богам, три месяца искала по всему Подгорью, но ничего, ни следа, ни знака… Я думала, я потеряла тебя навсегда…

Оберон медленно опустил руку на её голову. Жест был нежным, почти осторожным. Будто он боялся, что она исчезнет, если он прикоснётся слишком сильно.

— Я здесь, – прошептал он хрипло. – Я вернулся.

Она поднялась, всматриваясь в его лицо сквозь слёзы. Её руки скользили по его щекам, плечам, словно проверяя, что он реален. Пальцы коснулись его волос, запутались в золотых прядях.

А потом скользнули к ушам и она замерла.

Её пальцы медленно обвели округлый контур, человеческий, без острого кончика, который должен был быть у фейри. Она провела ещё раз, будто не веря. Потрогала другое ухо.

То же самое.

Лицо королевы начало меняться.

Сначала это было непонимание – лёгкое недоумение в глазах. Потом пришло осознание, медленное и ужасное, расползающееся по чертам как яд. Её рот приоткрылся. Глаза расширились до невозможности.

Она схватила его за руку, вглядываясь в неё с нарастающим ужасом. Проводила ладонью по его лбу – горячему, слишком горячему. Прижала ухо к его груди, слушая сердцебиение.

Слишком быстрое. Слишком человеческое.

— Нет, – прошептала она, и это слово прозвучало как молитва. – Нет, пожалуйста, нет…

Её лицо исказилось. Губы задрожали, растянулись в немом крике. Рука взлетела к горлу, вторая – прикрыла рот, будто она пыталась сдержать звук, который рвался наружу.

— Ты… – её голос сорвался. – Ты смертный.

Слово вырвалось как проклятие, как приговор, как самое страшное, что можно было произнести вслух.

Оберон стоял неподвижно, его лицо превратилось в маску.

— Матушка…

— ТЫ ЧЕЛОВЕК! – выкрикнула она, и в этом крике было столько ужаса, столько отчаяния, что по коже побежали мурашки. – ЧТО ОНИ С ТОБОЙ СДЕЛАЛИ?! ЧТО ОНИ СДЕЛАЛИ?!

Её лицо побелело до синевы. Глаза закатились.

Она рухнула на пол, словно подрезанная кукла.

— Матушка! – брат бросился к ней, подхватывая на руки. На его лице был тот же ужас, та же боль. – Лекаря! Немедленно лекаря!

Он поднял голову, глядя на Оберона, и в его глазах плескались слёзы.

— Брат, – прошептал он надломлено. – Боги, что с тобой сделали?