Книга Самая длинная ночь в году, или В объятиях Зверя, страница 51 – Ани Марика

Зараза!

Схватив валяющуюся покорёженную сковороду, со всей силы швыряю об дерево. Вытравить её хочу. Вырвать с корнем, как этот дуб.

Срываю злость на дереве. В кровь костяшки пальцев стираю, оставляя трещины и вмятины на толстой кроне. Только не помогает это. Унять собственный гнев не получается.

Тихо рыкнув, захожу обратно в дом, сворачиваю на кухню и дёргаю полотенце. На сковороде зачерствевший пирог лежит. Она ждала меня.

Эта Зараза каждый день всё глубже проникает. Оплетает и оглушает. И на ярмарку эту дурацкую не собирался, но захотел улыбку её увидеть. Приятное сделать. Как же она радовалась. Вся светилась, пританцовывала. Изумлялась трюкачам с детским восторгом. Шею вытягивала, с любопытством рассматривая изделия заморских купцов. Меня тормошила постоянно. Раздражала своей неуёмной энергией. Ей жить-то осталось считанные дни, а она тратит все силы на меня. Премудростям разным женским учит да как невест обольщать.

Я злился, потому что её хотел обольстить. Хоть и понимал, что не моя эта зараза. Двое истинных ждут, и с ними уйдёт, как только вылечится.

Сразу после ярмарки, оставив понравившиеся серьги, ушёл в лес. Вытравить её из себя пытался. Договориться со зверем старался. Обдумать нужно было нам. Провёл почти сутки вдали от Вики.

Так и не приняв окончательного решения, вернулся к обеду вчерашнего дня. А моя Зараза полуголая мечется по всему ложу. Горит вся от высокой температуры, морщится от боли и стонет громко так, до нутра пробирая. Потянулась ведь сама. Всю выдержку к бесам сломала. Стонала громко и отдавалась жадно.

Не замечаю, как завожусь лишь от воспоминаний. Под пальцами столешница хрустит и крошится.

— Явился, — обвинительно замечает Вика.

Вздрогнув, разворачиваюсь. Эка меня повело, даже не услышал её пробуждения. А девушка краснеет немного, губы пухлые поджимает и сильнее в шкуру кутается.

— И где ты был два дня? Хотя знаешь, мне плевать. Мог бы не приходить вообще. И подарки свои забери. Невесте подаришь, — высказавшись, гордо разворачивается и уходит.

— Не понял, — иду за ней обратно в комнату, за локоть останавливаю и разворачиваю к себе.

Дёрнувшись, упирается ладонями в грудь. Глаза не поднимает, но упрямо стоит. А мне хочется за волосы схватить и в постель утащить. Чтобы вновь кричала так сладко подо мной. Чтобы жадно требовала и отдавалась. Чтобы, как вчера, тянулась.

— Я вчера чуть не умерла, а тебя не было рядом, — тихо так шепчет, смаргивая крупные капли слёз.

Подхватив за подбородок, поднимаю её голову. Неужели не помнит? Зараза рассерженным взглядом опаляет. Краснеет опять и губы зацелованные облизывает.

Её слёзы что-то ломают во мне. Пробивают толстую звериную шкуру. Злость на себя самого топит окончательно, и душу разъедает кислота.

— Мне одеться нужно, отпусти, — просит тихо, пытается отвернуться.

— Мне жаль, Вика…

— Тебе жаль?! — останавливает и, оттолкнув, отступает. Себя обнимает, будто замёрзла. — Жаль, что обманом приволок сюда? Что удерживаешь? Или что я умираю? Мне твоя жалость не нужна! Хватит с меня. Я ухожу. И ты отпустишь.

Подхватив вещи, обходит меня и прячется на кухне. Слышу, как она переодевается, и сдержать порывы пытаюсь. Так и вправду будет лучше. Пусть уходит.

Тихо хлопает входная дверь. Самообладание с треском и оглушительным звоном рассыпается, поселяя в душе глухую тьму. Сорвавшись, выхожу за ней.