Книга Ненужная вторая жена Изумрудного дракона, страница 24 – Ангелина Сантос

— Что именно?

Кайр шагнул вперёд.

— Милорд, возможно, леди Лиаре приснилось…

— Молчать, — сказал Рейнар.

Одно слово.

Негромкое.

Кайр тут же замолчал.

Впервые я увидела, как этот безупречно вежливый человек испугался.

Рейнар подошёл ближе.

Кухня расступилась перед ним. Даже Марта чуть отодвинулась, хотя сделала вид, что просто поправляет противень.

— Что сказала стена? — повторил он.

Я вытерла руки о фартук.

— “Не спи у окна. Первая тоже спала”.

По лицу Рейнара невозможно было ничего понять.

Но очаг вдруг вспыхнул ярче.

Зелёный цвет вернулся к краям пламени.

— Кто был у вашей двери ночью? — спросил он.

— Никто. Я бы услышала.

— Сивка?

Девушка вздрогнула.

— Я ушла после того, как миледи легла. Клянусь, милорд. Я не…

— Не ты, — сказала я. — Голос был из стены.

— В Грейнхольме стены не говорят, — произнёс Кайр.

Я посмотрела на него.

— Удивительно, сколько людей в этом доме уверены в вещах, которые просто не хотят слышать.

Марта тихо хмыкнула.

Рейнар не сводил с меня глаз.

— После завтрака я осмотрю ваши комнаты.

— После завтрака?

— Вы же за ним пришли.

— Да, но…

— Значит, ешьте.

Так просто.

Словно только что мы не обсуждали ночной шёпот, мёртвую первую жену и возможную угрозу в моих покоях.

Марта первая пришла в себя.

— Хлеб ещё не готов.

— Тогда я подожду, — сказал Рейнар.

Кухня пережила второй удар за утро.

Марта медленно повернулась к нему.

— Здесь?

— Да.

— На кухне?

— Если вы не против.

По её лицу было видно: она против. Очень. Но возразить хозяину, который внезапно решил ждать хлеб на кухне рядом с мукой, поварятами и новой женой в фартуке, оказалось выше даже её сил.

— Сивка, стул, — буркнула она.

— Два, — сказал Рейнар.

Я подняла брови.

Он посмотрел на меня.

— Вы тоже сядете.

— Я работаю.

— Вы моя жена, а не кухонная девка.

Марта прищурилась.

Сивка застыла со стулом в руках.

Я почувствовала, как во мне медленно, очень медленно поднимается злость.

Не горячая. Не громкая.

Та самая, которая приходит, когда тебя весь день ставят на место, а потом удивляются, что ты не благодаришь за выбранный угол.

— Милорд, — сказала я, — когда ваша жена голодна, а кухня не справляется, различия между леди и кухонной девкой становятся философскими.

Марта кашлянула в кулак.

Рейнар шагнул ближе.

— Я не разрешал вам становиться прислугой.

— А я не спрашивала разрешения быть полезной.

— Это не ваша обязанность.

— Тогда чья? Управляющий не заметил, что меня не покормили. Горничные не захотели идти в восточное крыло. Очаг на кухне плюётся зелёным пламенем, молоко киснет, хлеб не поднимается. Если все будут стоять по своим местам, милорд, ваш замок просто аккуратно умрёт по расписанию.

Кайр резко вдохнул.

Рейнар замер.

И в эту секунду я поняла, что сказала слишком много.

Не потому, что это было грубо.

Потому что это было точно.

Боль, которую я почувствовала в Грейнхольме ещё на мосту, вдруг отозвалась вокруг нас. В каменных стенах, в очаге, в столах, в крюках, на которых висели кастрюли. Будто весь замок услышал: его наконец назвали больным, а не старым, не капризным, не проклятым удобным шёпотом.

Рейнар смотрел на меня долго.

Потом сказал:

— Хлеб сначала.

Я моргнула.

— Что?

— Хлеб. Вы начали дело. Закончите.

И сел на принесённый Сивкой стул.

Кухня ожила странно, с задержкой, как часы после удара. Марта рявкнула на поварят. Пинна побежала за маслом. Сивка зачем-то трижды переставила одну и ту же чашку. Кайр остался у двери, слишком прямой, слишком бледный.