Книга Ненужная вторая жена Изумрудного дракона, страница 21 – Ангелина Сантос

Марта метнула на неё взгляд. Пинна спряталась за Сивку.

Я прошла ближе к столу.

Мука была сероватой. Не испорченной, нет. Просто уставшей. Рядом стояла миска с опавшим тестом. Оно лежало тяжёлой кислой массой и пахло так печально, что мне захотелось накрыть его платком и прочитать отходную.

— Кто ставил? — спросила я.

Марта медленно повернулась ко мне.

— Что?

— Тесто. Кто ставил?

— Я.

— Вода была холодной.

Один из поварят едва слышно втянул воздух.

Марта сузила глаза.

— Вода была как надо.

— Нет. Вода была холодной, потому что очаг опять капризничал, а ждать вы не могли. Дрожжи уже слабые, мука тяжёлая, соль сыровата. Вы замесили на упрямстве, а не на тепле. Упрямство хлеб не поднимает.

Кухня затаила дыхание.

Марта смотрела на меня с выражением человека, который выбирает, чем меня удобнее убить — скалкой или взглядом.

— Сколько вам лет, миледи? — спросила она.

— Двадцать три.

— А мне пятьдесят восемь. И сорок из них я кормлю дома, где от одного завтрака зависит, будет ли хозяин добрым к полудню. Не учите меня хлебу.

— Не учу. Спасаю.

— От чего?

Я посмотрела на миску.

— От похорон.

Где-то сзади кто-то захрюкал, пытаясь сдержать смех.

Марта рявкнула:

— Тихо!

Все снова стали каменными.

Я не отступила.

Не знаю, откуда взялась смелость. Может, от голода. Может, от ночного шёпота в стене. А может, от того, что здесь, на кухне, впервые за сутки я оказалась на знакомой земле. Люди могли не хотеть меня, дракон мог считать браком только договор, но тесто — тесто врало плохо. Очаги капризничали честно. Молоко скисало по причине, а не из политической необходимости.

— Позвольте мне попробовать, — сказала я.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы леди.

— Сегодня я уже была не той невестой, не той женой и не той гостьей. Быть не той леди — почти отдых.

Марта уставилась на меня.

Потом медленно перевела взгляд на мои руки.

— Вы хоть раз месили тесто?

Сивка открыла рот, чтобы, вероятно, защитить мою честь, но я ответила первой:

— Я вела хозяйство Ортенов последние семь лет.

— Это не ответ.

— Да. Месила. Пекла. Солила. Квасила. Считала крупу, разводила закваску, ругалась с поставщиками, отличала хорошую муку от подмешанной мелом и однажды спасла весь яблочный урожай от плесени, потому что наша экономка решила, что проветривание погреба — буржуазная выдумка.

Марта молчала.

Потом сказала:

— Руки вымыть.

На кухне кто-то ахнул.

Я улыбнулась.

— Где?

— Сивка, воду. Пинна, фартук. Бран, новые дрожжи. Не те, что в синем горшке, эти уже померли и смердят гордостью. Живо!

Кухня взорвалась движением.

Через минуту на мне был грубый льняной фартук, рукава платья закатаны, руки вымыты до красноты. Пинна принесла табурет — видимо, чтобы я не испачкала подол слишком сильно, — но Марта одним взглядом отправила её обратно.

— Если леди хочет спасать хлеб, пусть стоит как все люди.

— Справедливо, — сказала я.

Марта поставила передо мной миску.

— Ну?

Я взяла муку в пальцы.

Слишком плотная. Сырость забралась в мешки, но не безнадёжно. Дрожжи новые, которые принёс мальчишка Бран, были лучше, хотя тоже слабоваты. Вода — вот главное. Я подошла к очагу.

Он встретил меня зелёным плевком.

Одна искра упала почти к моим ногам.

Кухня дружно отпрянула.

Я — нет.

— Доброе утро, — сказала я очагу.

Марта за моей спиной произнесла очень тихо: