Книга Злодейка поневоле. Хозяйка заброшенной крепости, страница 66 – Адриана Вайс

И мне становится не по себе от этой тишины.

Кажется, будто он смотрит не на меня, а сквозь меня, словно мои слова запустили в его голове какой-то сложный, болезненный процесс. Он мысленно находится где-то далеко, не здесь.

Эта тишина пугает больше, чем его ярость.

Наконец, Риардан вздрагивает, как от удара. Резко отворачивается, будто вид моего лица стал для него невыносим.

— Хорошо, — голос его звучит глухо, напряженно. — Я возьму тебя.

Я не верю своим ушам.

— Но, — он оборачивается, и в его серебряных глазах снова плещется холодное, драконье пламя, — если там ничего не окажется, Хелена. Если это окажется ловушкой, или очередной твоей игрой… клянусь, одними разговорами ты не отделаешься!

Риардан

Я смотрю на нее, и мой насмешливый вопрос о том, полюбила ли она это место, застревает в горле от ее пламенной, безумной тирады.

Первый мой порыв — раздражение. Чистое, незамутненное раздражение.

Как она вообще смеет? Хелена критикует указ короля, который повелел превратить Сумрачную Крепость в тюрьму для отбросов. Она, преступница, осуждает правосудие. Снова разыгрывает из себя невинную жертву, вещает что-то о высшей справедливости, которой в ее собственном сердце нет и капли.

Какое высокомерие.

Какая наглость.

Но чем дольше она говорит, тем сильнее это раздражение смешивается с другим, куда более тревожным чувством.

Она… верит. Демоны ее подери, она сама верит в то, что говорит!

В ее голосе звенит не фальшь актрисы, а неподдельное, праведное негодование. И самое ужасное… я не могу не признать, что в ее словах есть доля жуткой, неудобной правды.

Кром, сосланный за браконьерство, и граф Версен, подозреваемый в измене. Равны ли их преступления? Нет. Справедливо ли то, что они отбывают наказание в одинаковых условиях? Нет.

А потом она говорит о детях.

И эти слова попадают в незажившую рану в моей собственной душе. Я вспоминаю споры в Королевском совете. Я помню, как несколько старых, благородных домов просили монарха проявить милость. Забирать детей, рожденных в этой дыре, отправлять их в приюты, давать им шанс. И я был согласен с их доводами.

Вот только король был непреклонен.

«Отбросы общества не способны породить ничего, кроме новых отбросов», — отрезал он тогда, и на этом разговор был окончен.

И вот теперь я слышу тот же самый аргумент, ту же самую мольбу о справедливости. Но не от благородных аристократов. А от нее. От Хелены. От самой циничной, эгоистичной и беспринципной женщины, которую я когда-либо знал.

Как это вообще возможно? Как она, самовлюбленная и отвратительная интриганка, способна на такие мысли? На такое сострадание?

Это… это ломает все, что я о ней знал.

Это либо самая искусная маска, которую она когда-либо надевала, либо…

Либо передо мной действительно стоит совершенно другая женщина?

Эта мысль, безумная, невозможная, обжигает холодом.

Я смотрю на нее — дрожащую от собственного эмоционального всплеска, с горящими глазами, — и чувствую, что стою на краю пропасти.

Еще шаг — и меня поглотит безумие Хелены.

Ее слова… они абсурдны. Они невозможны. И все же, они звучат с такой отчаянной искренностью, что проникают под кожу. Даже если она действительно так считает, я не могу воспринимать это иначе, кроме как манипуляцией.

Хелена видит, что прямая ложь не работает. Видит, что угрозы бесполезны. И теперь пытается играть на сострадании. Вызвать жалость. Втереться в доверие. Чтобы, как только я ослаблю бдительность, нанести удар.