Книга Блюз поребриков по венам, страница 84 – Анна Рудианова, Елена Третьякова

— Да-да, мы понимаем, – влез Леонид, бросив на меня грозный взгляд. – Продолжайте.

— Павел с Ариадной уже были в доме, когда я вернулась. Все сели за стол.

— За обедом ничего интересного не припоминаете?

— Нет. Всё как обычно.

— О чём беседовали?

— Николай с Павлом о работе. У них новый проект и поглощение конкурентов. Ариадна, как всегда, о высоком, – женщина повертела кистью перед лицом. Красивый жест, театрально выверенный, а уж сколько на ней карат надето: пара колец, браслет, кулон в декольте лежит и маняще поблёскивает, в ушах висюльки. Ёлка новогодняя, одним словом, сияет и искрится. – О Тибете, Будде, поиске смысла и истины. Нам, простым смертным, не понять.

— Какие отношения были у отца с дочерью?

— Николай дочь любит. Ариадна – она вообще весь мир любит. Всех спасти стремится, отмолить, облагородить. Блаженная.

— Нам бы с вашей падчерицей поговорить.

— Я не видела её с обеда. Она сразу уехала.

— А вы в курсе условий завещания вашего мужа?

— Конечно.

— И вы согласны?

— Это была воля Николая, мне не на что роптать.

Больше ничего толкового из вдовы вытянуть не удалось. А допросить пасынка и вовсе не вышло: он уехал по делам. Лёнька обещал переслать нам заключения экспертов.

— Я вообще не понял, нафига вас прислали. И что вы за организация. Но если поможете, спасибо. Только под ногами не путайтесь! – заявил Лёнька, и его можно было понять, кому нужен висяк вместо премии? Никому!

* * *

Уже в машине, когда поехали в СМАК, вспомнил про запах.

— Так, а что там с ёлкой?

— Не знаю почему, но развоплощённые духи пахнут озоном или можжевельником. Если и ты, и я его почувствовали, значит, домового уже нет, и узнать мы у него ничего не сможем, – ответила Василиса, лихо вильнула в бок. Это она так яму на проспекте Энгельса объехала.

— А если в доме жил домовой, значит там есть видящий?

— Нет. Совсем необязательно. Домовой мог остаться от прошлых хозяев, если Бояровы не первые владельцы особняка. Или его мог кто-то принести, например, первая жена. Домработница сказала, что она была умной женщиной. Знаешь, в чём суть домового?

Я помотал отрицательно головой.

— В том, что он привязан к дому. И только если захочет, то будет служить человеку. Но всё равно уйти просто так за пределы своего дома он не может. Если домового надо перенести – с его согласия! – то берут лапоть, ну кроссовки или тапки тоже сойдут, и сажают туда домового в человеческом облике. Вот так в обувке переносят в новый дом и освобождают. А обувку ту хранят до тех пор, пока домовой не освоится на новом месте. Если домовому не понравится его жилище, то он забирается обратно в обувь и дому не служит, ждёт, когда его перенесут! Может годами ждать или веками.

Но! Тут есть «но»! Если обувь выкинут, то домовой и погибнуть может. Но чаще так появляются домовые, живущие в подъезде, в подвале, в домике на детской площадке. Они никому не служат, никому не нужны, от этого печальны и могут мелко пакостить… Клим, – прервав лекцию по домововеденью, Василиса побелевшими губами произнесла уж совсем невероятное: – У меня что-то с тормозами!

Мы вылетели на встречку, чудом увильнув от автобуса! Прихваченная к вечеру гололёдом дорога виляла под колесами, вокруг гудели машины, мелькали фары и габаритные огни потенциальных смертников. Василиса резко крутанула руль вправо и, черканув боком по ограде, машина выскочила на тротуар, влетела в огромный ящик с песком, приготовленный коммунальными службами к морозам. Это нас и спасло.