Онлайн книга «Грехи отцов. За ревность и верность»
|
Лесток хмыкнул с сомнением: — Коли ваш приятель пересказал вам тот разговор в саду, вы должны знать, что моя легкоголовая пациентка даже слушать меня не пожелала… — Он не пересказывал мне ваш разговор. Князь слишком щепетилен для этого… Что же до цесаревны — вчера не пожелала, нынче не пожелала, а завтра или послезавтра прислушается. Даже гранитные валуны обкатываются волнами, а крепче них только алмаз. Женское же слово подобно воску. Помолчали. Искра интереса в глазах Лестока разгорелась до размеров костра, на котором вполне можно было поджарить небольшого барашка. — И кто, кроме вас и вашего друга, знает о содержании того разговора в саду? — Голос француза сделался вкрадчивым и медоточивым, как перезревшее яблоко. — Есть ещё человек. Полагаю, вы простите мне, что я не стану называть его имя. Кроме прочего, я изложил содержание разговора в письме на имя Ушакова. Об эпистоле той печься вам тоже ни к чему, она в надёжном месте. И ежели меня постигнет неожиданная смерть, неважно — отравлюсь ли я вдруг погаными грибами или же с адмиралтейской башни мне на голову кирпич внезапно свалится, послание то будет тут же вручено в руки его превосходительства. То же случится, ежели я, паче чаяния, исчезну без предупреждения. Губы француза изогнула кривая усмешка, но в глубине глаз мелькнуло нечто, похожее на уважение. — Вы предусмотрительный человек, сударь, я поразмыслю над вашим предложением. — Поразмыслите. В течение суток плод ваших размышлений вы сможете оставить в трактире «Красный кабачок» в виде эпистолы на имя смоленского дворянина Алексея Бекетова. В дальнейшем я буду заглядывать туда каждую среду. Прощайте, сударь. И Алексей, поклонившись, вышел. * * * Без четверти полночь Алексей стоял саженях в пятидесяти от отцовского дома. Портьеры в окнах кабинета были спущены, между ними не мелькал огонёк свечи, не ходили тени. Дом выглядел покинутым и одиноким. Невдалеке на адмиралтейской башне пробило полночь. Сердце колотилось где-то в горле, удары его вторили колоколу. Алексей отделился от стены и быстро подошёл к дому с чёрного хода. Толкнул дверь, и она тихо, не скрипнув, отворилась, словно приглашая войти. Алексей шагнул внутрь. Во мраке коридора шевельнулась тень, гулко ударило и провалилось сердце. Он подался назад и схватился за шпагу. — Это я, Олёша, — прошептал в темноте старик, и Алексей перевёл дыхание. — Где они? — Собственный шёпот показался хриплым и незнакомым. — В гостиной. Дрыхнут все трое. — Аким, карауль здесь. Если вдруг кто проснётся — шуми, урони что-нибудь или разбей, чтобы я услышал. Всё, я пошёл… И он легко и бесшумно взбежал по лестнице. Свечи не зажигал: во-первых, из окна лился неверный свет белой ночи, а во-вторых, в этом доме, где родился и вырос, он мог бы двигаться и с завязанными глазами. В кабинете отца был порядок, видно, Аким прибрался. Алексей достал ящики бюро, сунул руку внутрь, нащупал заднюю стенку и нажал на невидимый глазу выступ в левой её части. Раздался тихий щелчок, и стенка сдвинулась внутрь и вбок, открыв за собой объёмное потайное отделение. Вытащив кипу бумаг и увесистый, приятно звякнувший кошель, Алексей сунул трофеи за пазуху, вернул панель и ящики на место. Выдохнул. Главное сделано… Огляделся по сторонам. На низком столике у окна стояла шкатулка, в которой хранились драгоценности покойной матери. Алексей открыл ларец, но тот оказался пуст. |