Книга Грехи отцов. За ревность и верность, страница 104 – Анна Христолюбова

Заказав чарку водки и круг жареной колбасы, Алексей пристроился у окна и стал ждать. В бледных июньских сумерках весь прилегавший к кабаку пустырь был как на ладони.

Спустя примерно час в заведение вошёл старик-слуга с корзиной в руках и направился к кабатчику. Алексей поднялся и вышел. Немного постоял на крыльце, поозирался вокруг, точно не вполне понимая, куда ему идти, и пошатываясь, побрёл в сторону отцовского дома. Но дойдя до ближайшего строения, свернул за угол и остановился.

Старик появился минут через десять и, с трудом переставляя ноги, заковылял в сторону Алексея. Когда он поравнялся с ним, тот, качаясь, вышел наперерез и, словно вознамерившись падать, ухватился за старика.

— Аким, — быстрой скороговоркой зашептал Алексей, — это я, Алёша. Как пробьёт полночь, приходи на Среднюю набережную, возле лавки купца Федосеева, я ждать буду.

И, оттолкнув обомлевшего слугу, он невнятно забормотал себе под нос и побрёл в обратную от дома сторону, старательно выписывая ногами кренделя.

К лавке купца Федосеева Алексей отправился не сразу. Сперва понаблюдал издали, как, пугливо озираясь, подошёл старик, и лишь убедившись, что за ним никто не идёт, приблизился сам.

В мутном свете июньской ночи старый слуга с боязнью всматривался в Алексея, не смея поверить, что это он.

— Что, Аким, — Алексей невольно улыбнулся его изумлению, — вовсе не похож?

— Что ты, Олёшенька, ты ж этакой красавчик был, а таперича чучело страхолюдное, прости господи!

— Это хорошо, — кивнул Алексей. — Раз ты не узнал, прочие и подавно не признают. Что дома, Аким?

— Беда, батюшка… Сидят аспиды ядовитые, каркадилы вавилонские, уж второй месяц — ровно хозяева заправляют: водку пьют, лаются непотребно, в кабак меня гоняют. Тебя, голубь мой, караулят. Вот уловим, говорят, твоего барина — и на дыбу его. — Голос Акима задрожал.

Алексей обнял его за плечи:

— Ничего, Акимушка, бог даст — не поймают. Скажи, а в кабинете у батюшки обыск делали?

— Искали, как Фёдор Романыча арестовали, из ящиков бумаги все повывернули… Какие забрали, а прочие так пошвыряли, я прибирал опосля…

— А тайное отделение нашли?

— Не ведаю, батюшка. На полу токмо ящики валялись…

— Значит, не нашли. Если б сыскали, навряд стали бы секрет обратно запирать. — Алексей задумался.

Риск, конечно, огромен, но невыносимо вечно жить на хлебах у Владимира. Мысль об этом стыдом обжигала скулы. В потайном отделении лежали все сбережения отца и бумаги. Ах, только бы всё это оказалось нетронуто!

— Аким, мне помощь твоя надобна. — Он, наконец, решился и посмотрел на старика. — Фискалы твои по ночам спят или стерегут как полагается?

— По-разному, Олёшенька. Коли зелья хмельного упьются, бывает, и дрыхнут всю ночь без задних копыт.

— Значит, так: вот тебе пятиалтынный — с утра, как на рынок пойдёшь, заглянешь к аптекарю, купишь пилюль снотворных и вечером им в водку штук пять добавишь. К полуночи, как уснут, отопрёшь мне дверь с чёрного хода. Ежели мне являться нельзя — в батюшкином кабинете, в том окне, что на улицу смотрит, поднимешь штору до половины. Я тогда к дому и приближаться не стану. Всё уразумел?

— Уразумел, Олёшенька. — Слуга вздохнул горестно.

— Ну, Аким, пойду я. — Он быстро поцеловал старика в сухую сморщенную щеку и спешно зашагал прочь, стараясь не оглядываться.