Книга Грехи отцов. За ревность и верность, страница 2 – Анна Христолюбова

И мужчина решительно зашагал в сторону незнакомой лошади. Однако стоило отвязать повод и потянуться к стремени, жеребец издал короткое злое ржание, прижал уши и закрутился на месте, не позволяя не то что сесть верхо́м, но даже приблизиться к себе. Некоторое время человек в треуголке безуспешно пытался его успокоить, а потом раздосадовано плюнул.

— Да и чёрт с тобой!

Утешаясь тем, что конь слишком приметный и брать себе такого опасно, мужчина привязал жеребца к седлу и приготовился ехать. Однако бежать следом за мерином буланый не желал — ржал, упирался, точно ишак, норовил встать на дыбы, пугая и нервируя покладистую лошадёнку, и, в конце концов, человек в треуголке, в раздражении соскочил на землю. Вновь привязав норовистую скотину к дереву, он выхватил хлыст, и на голову строптивца обрушился град ударов. Тот заметался, но короткий повод не позволял увернуться от экзекуции. Некоторое время человек методично избивал жеребца, выплёскивая на некстати подвернувшуюся жертву все свои сомнения, злость и метавшихся в душе демонов ревности. Остановился, лишь когда животное перестало рваться, замерло, покорно опустив голову и длинно вздрагивая от каждого удара.

Тогда человек в треуголке вновь привязал буланого к седлу, вскочил на своего мерина и тронул с места. Теперь чужой жеребец понуро побежал следом, не пытаясь сопротивляться.

Спустя минуту стук копыт затих вдали, и на поляне утвердилась тишина, нарушаемая лишь ликующим пением птиц и шорохом ветра в ещё голых ветвях.

— Рота! Смир-р-рно! Фузеи на плечо! Разойтись по каморам! Юнкер Ладыженский, задержитесь.

Под барабанную дробь кадеты бодрой трусцой покинули плац, и перед капитаном остался стоять навытяжку только один человек.

Заложив за спину руки, Фридрих фон Поленс покачался с носка на пятку, с удовольствием рассматривая стоявшего перед ним юношу. Тот, хоть и невысокий ростом, был строен и широкоплеч и вообще сложён великолепно. Новый форменный кафтан сидел на нём, как влитой. На лицо тоже хорош, чистая кожа — такая редкость, — глаза смотрят с интересом, но не искательно. Пожалуй, можно бы назвать красавчиком, если бы не жёсткая линия рта и не холодный внимательный взгляд. Впрочем, красавчиков фон Поленс не любил.

— Вы отправляетесь нынче в краткосрочное хозяйственное увольнение с группой ваших товарищей, — проговорил капитан. — Я назначаю вас старшим.

— Слушаюсь, ваше благородие!

Фон Поленс помолчал, глядя на собеседника.

— В связи с этим хотел бы обратить ваше внимание вот на что… Через два месяца вам предстоит генеральная экзаменация. Зная ваше изрядное усердство, я не сомневаюсь, что вы наберёте высший балл по всем предметам. Полагаю, вы без труда аттестуетесь не ниже чина подпоручика… — Фон Поленсу почудилось, что скулы лишённого всякого выражения, будто мраморного лица чуть порозовели, а в глубине тёмно-синих глаз мелькнул интерес. — Однако… мне было бы жаль, если бы на вас легло пятно, могущее повредить вашей будущности… Вы понимаете меня, сударь?

— Никак нет, ваше благородие! — Глаза молодого человека, и без того настороженные, подёрнулись корочкой льда.

Капитан устало вздохнул.

— Что ж тут непонятного? Ваше поведение весьма похвально, чего нельзя сказать про кадета Чихачова. И мне бы не хотелось, чтобы благодаря ему вы попали в скверную историю.