Книга Грехи отцов. За ревность и верность, страница 89 – Анна Христолюбова

— Так что ж это? — пробормотал Алексей убито. — Всё из-за меня?

— Да по́лно, Ладыженский! — Игнатий ухмыльнулся залихватски, как раньше. — Не ты ж на меня донёс…

Они помолчали. Игнатий опять выпил, Алексей лишь пригубил своё вино.

— И куда тебя? — спросил он, наконец. Всё же он испытывал неловкость перед однокашником. Это надо было натворить столько глупостей!

— Ну сперва, как положено — в матросы на галеры. А потом дядька мой троюродный, доброй души человек, к себе пристроил на службу. Младшей канцелярской крысой. — Он усмехнулся невесело. — Жалование, конечно, — копейка с полушкой, да зато на воле. Штатский человек.

— Где же ты служишь?

— В Тайной канцелярии, — проговорил Игнатий и расхохотался, увидев вытянувшееся лицо Алексея.

* * *

После возвращения Петра Матвеевича Элен потеряла сон и аппетит. Каждую минуту она ждала взрыва матушкиного гнева, последствия которого могли принять любую форму. Но прошёл день, другой… Мать была спокойна и благодушна, и ничто не говорило о том, что ей известно о поступке Элен.

Элен осунулась и посерела. За столом старалась не делать лишних движений и вообще не напоминать о себе, наивно надеясь, что воспитатель про неё забудет. И казалось, Пётр Матвеевич впрямь запамятовал о проступке — он был такой же, как всегда: приязненный и бестревожный.

В ожидании и страхе прошло пять дней… Элен начала уже надеяться, что кара её миновала, но однажды, закончив урок по древнеримской истории, Либерцев велел ей задержаться.

— Нам нужно поговорить, — объяснил он Лизе, — приватно.

И Элен поняла, что разговор пойдёт не об Октавиане Августе. Чувствуя, как холодеют руки, она поймала испуганный взгляд Лизы, но улыбнуться сестре у неё не достало сил.

Лиза вышла, прикрыв дверь, и в комнате повисла тяжёлая тишина. Пётр Матвеевич, хмурясь, барабанил пальцами по столу. Элен, почти не дыша, сидела напротив.

— Я хотел поговорить с тобой, Елена, — начал он, и в голосе не было обычной мягкости. — Я не стал сообщать матери о твоём возмутительном поступке, и ты, верно, решила, что я сочувственно отнёсся к нему. Хочу, чтоб ты знала — я резко осуждаю твою выходку. Умолчал о содеянном тобой я лишь оттого, что здоровье графини вызывает у меня опасение в последние месяцы. Но упреждаю: коли ты дерзнёшь сотворить ещё нечто подобное, я вынужден буду известить её, невзирая на самочувствие. Ты поняла меня?

Элен, сидевшая потупившись, взглянула ему в глаза:

— Пётр Матвеевич, я очень люблю вас. Вы давно стали нам родным, вы для нас, как дядюшка. Скажите, что дурного в моём поступке?

Либерцев нахмурился:

— Вы с Лизой мне тоже, как родные дочери. Потому и радею за вас. Ты не можешь не сознавать, что поступила дурно. Обманула мать, тайно отлучилась из дома — ты поставила под удар свою репутацию. Знатных девиц и за меньшее в монастырь на покаяние отправляют.

— Я так поступила потому, что у меня не было выхода. Если бы я могла надеяться, что матушка дозволит навестить князя, я бы ей в ноги бросилась… А реноме… отчего оно пострадало? Разве я совершила что-то скверное?

— Что ты говоришь, глупая девчонка! Ты дерзнула одна приехать ночью в чужой дом, в дом, где было несколько неженатых мужчин, каковые тебе даже представлены не были! Нешто ты не разумеешь, что ежели о том станет известно в обществе, твои шансы удачно выйти замуж растают, как апрельский снег?