Книга Шальная звезда Алёшки Розума, страница 96 – Анна Христолюбова

Тьма тут же надвинулась из углов, подступила со всех сторон, сделалась почти осязаемой. За стеной резко и громко закричал козодой, и Елизавета вздрогнула всем телом. До рези в глазах она вглядывалась в чуть мутноватое озеро амальгамы.

— Суженый мой, покажись, в зерцале отразись, ко мне воочию явись… — прошептала она, чувствуя, как шея покрывается мурашками. — Встань за спиной, под полной луной, травою степной, волною речной, плотью живой!

Она зажмурилась, и в тот же миг словно ветер прошёл по босым ногам, за спиной тихо скрипнули половицы. Цепенея от ужаса, Елизавета почувствовала сзади чьё-то присутствие и распахнула глаза. В зеркальной глубине за её плечом отражалась высокая тёмная фигура. Едва сдержав крик, Елизавета зажала ладонью рот, вглядываясь в медленно проступавшее из сумрака лицо. Первыми появились губы очень чёткой формы, про такие говорят «лук Купидона», затем тонкий прямой, с едва заметной горбинкой нос — ноздри чуть вздрагивали — и, наконец, глаза — большие чёрные, они, казалось, пылали, точно угли в костре. Лицо было строгим и холодно-прекрасным, как лик с мраморного саркофага.

Нет! Нет! Елизавета судорожно затрясла головой — не тот образ проступил в мутной пелене зеркала. Он смутно напоминал кого-то, но это был не человек, которого она ждала и жаждала увидеть. Хотела зажмуриться, но взгляд точно сковал, не давая ни шевельнуться, ни обернуться. Хотелось крикнуть — губы беззвучно раскрылись, не умея исторгнуть ни звука.

Тень из зеркала наплывала, она была такой реальной, что Елизавете показалось, будто там, за спиной, и впрямь кто-то стоит, и волосы на затылке зашевелились. Попыталась вдохнуть, но грудь сжало точно железными тисками, и она вдруг поняла, что превращается в камень. Хотела перекреститься — рука не слушалась, и Елизавета вспомнила, что сняла крест.

Оказывается, василиск — вовсе не чудовище с телом ящера и петушьей головой, а юноша, прекрасный, как Аполлон, с горящими, будто у рыси, глазами. С огненным, страстным взглядом, обжигающим, точно лава, и леденящим, будто январская вьюга. Он напоминал кого-то знакомого, но вспомнить, кого именно, отчего-то не получалось. И умирать в его взгляде оказалось не страшно, а даже сладостно, жаль только, что уже не получается вдохнуть, и жить осталось лишь несколько мгновений. Она бы целую вечность стояла так, погружаясь в кипящую смолу его очей.

На плечо легла тяжесть чьей-то руки, и, длинно вздрогнув, Елизавета потеряла сознание.

* * *

Уложив сомлевшую Елизавету в предбаннике на лавке, Алёшка бросился в людскую, но кроме старой полубезумной Ермиловны — бывшей ключницы, что доживала свой век в цесаревнином дворце приживалкой, никого не нашёл. Оно и понятно. Все ушли на праздник…

Медикуса Лестока на месте тоже не оказалось, хотя тот, будучи не то немцем, не то французом — Алёшка так и не разобрался — через костры на лугу точно не прыгал. Безуспешно пометавшись по дворцу в поисках нюхательной соли, он вернулся назад в баню, надеясь, что Елизавета уже очнулась, однако та так и лежала на лавке, простоволосая, бледная, в тонкой, почти прозрачной рубашке. Алёшка осторожно потёр ей виски, ополоснул из стоящей рядом кадушки лицо, но она даже не пошевелилась. На этом все лекарские навыки были исчерпаны, и что делать дальше, он не представлял.