Книга Жертва Венеры, страница 23 – Анна Христолюбова

Матушке неможилось, и командовала в огороде Парашка. При виде Маши в глазах её мелькнуло торжество:

— А ты гусениц собирать будешь, – приказала она злорадно.

Сама Парашка их до смерти боялась и не могла поверить, что Машу эти чудища нисколечки не пугают.

Пожав плечами, Маша присела возле ближайшей грядки. Раздвигая листья, она быстро обирала крупных зелёных червяков, а сама исподтишка осматривалась. Все четыре сестры, обе служанки и нянька суетились на огороде.

Первую четверть часа Парашка то и дело поглядывала на Машу, но та занималась своими гусеницами, даже глаз от капустных кустов не поднимала, и вскоре Парашка потеряла бдительность.

Убедившись, что сестра уже не бросает на неё взгляды каждые полминуты, Маша стала потихоньку, очень медленно, перемещаться вдоль своей грядки в сторону калитки. Та словно манила приоткрытой створкой.

Вот она, свобода! Выбраться за забор и можно бежать, там её не догонят да и не решатся на виду у всей улицы скандал затевать. Правда, придётся удирать с непокрытой головой, ну да такие мелочи её не остановят: Маша была готова не то что без чепца – босиком бежать.

Солнце припекало, на лбу выступили крупные капли пота, они падали на листья, текли по лицу, время от времени Маша отирала их тыльной стороной ладони и, облизывая пересохшие губы, чувствовала солоноватый вкус. Прошло не меньше часа, прежде, чем ей удалось добраться до ближайшего к калитке конца грядки. Не поднимая головы, она огляделась: до спасительной створки саженей пять. Маша быстро обернулась: Дуня вместе с дворовыми, красная от натуги, таскала воду для полива. Малахольная Любава ковырялась в земле, что-то тихонько напевая себе под нос. Вот ведь диво: заикается так, что двух слов сказать не может, а поёт нормально. Парашка, уперев кулаки в бочкообразные бока, лаялась с Катюшей:

— Сызнова поли – вся капуста в лебеде!

— Это не лебеда, а укроп!

— Лебеда!

— Укроп это! Ты пожуй! – Катька вырвала какую-то травинку и протянула старшей сестре. Та машинально сунула ветку в рот и тут же выплюнула с громким воплем:

— Дурка! Это же полынь!

— Я и говорю, что не лебеда.

Пора! Маша распрямилась и, стараясь не торопиться, двинулась в сторону калитки.

До выхода оставалось шага три, когда цепкая рука ухватила её чуть ниже локтя:

— Куда снарядилась?

В смятении Маша обернулась – Парашка, насмешливо щурясь, смотрела на неё.

— Пусти! – Она рванула локоть.

Напрасный труд! Рваться из Парашкиных рук – всё одно, что стену лбом прошибать, проще убиться.

— Пусти! Пусти, жаба вавилонская! – Маша металась, будто зверь в капкане. Всё напряжение, несбывшаяся надежда, освобождение, бывшее в двух шагах, вдруг вскипели, словно варево в ведьмином котле, глаза заволокло туманом, слёзы брызнули. Стучать кулачком в толстые бока было совершенно бессмысленно, но от ярости у Маши потемнело в голове. Отчего-то бить Парашку было неудобно, кулак не сжимался, и она не сразу сообразила, что всё ещё стискивает в ладони горсть жирных зелёных гусениц. А когда поняла, высыпала их прямо за ворот Парашкиной рубахи.

Та заорала так, будто ей вывалили за шиворот ведёрко углей. Бросив пленённую руку, визжа, будто придавленный телегой поросёнок, она рвала ворот, пытаясь вытряхнуть капустниц.

В одно мгновение Маша была возле калитки, рванула на себя заветную створку и помчалась по улице не разбирая дороги.