Онлайн книга «Жертва Венеры»
|
— А тебе не всё равно? Или ты смягчилась к их сиятельству? – Митя недобро усмехнулся. Маша вздохнула – брат злился, и она не понимала, чем так его раздосадовала. — К чему обижать человека, если можно этого не делать? Сам посуди: зачем мне такой могущественный враг? Она стала стряхивать с его плеч налипший сор. — Ну так и попроси его сама. Меня, явись я к нему с таким требованием, князь слушать точно не станет. Был бы отец – другое дело. А если он расскажет о моей просьбе батюшке, мы и вовсе можем навлечь на себя ненужные подозрения. Так что или проси сама, или предоставь князю пожинать плоды своих рук самостоятельно. Митя говорил резко, желчно, и Маше впервые в жизни было с ним рядом неуютно. * * * Дни тянулись бесконечные, как нитка у ленивой швеи. Маша писала Фёдору ежедневно. Если Митя не приходил ночевать, то на следующий день получал от неё два письма. Фёдор отвечал нечасто, послания были краткими и сухими, как реляции. Чувствовалось, что писать письма он не умеет и не любит, но Маша радовалась любой весточке. Вняв совету брата, она больше не протестовала, когда речь заходила о свадьбе. И даже несколько раз оставалась в гостиной вместе с матерью и сёстрами, когда князь являлся с визитом. Но стоило ему обратиться с вопросом или приветствием, как вскакивала и убегала к себе. Кажется, одна Парашка не поверила в Машино притворное смирение и продолжала следить за ней, как ястреб за цыплёнком. Не спеша подошли Петровки. За три дня до праздника Фёдор сообщил, что уговорился со священником Благовещенской церкви возле Тверской заставы, выхлопотал на службе месячный отпуск и нанял ямщика, который прямо из храма умчит их в далёкий Петербург. Побег наметили на двадцать девятое июня. В канун Петра и Павла, как водится, всей семьёй ходили к всенощной. Мити дома не было, он в последнее время являлся поздно, и Маша с ним почти не виделась. Ужасно хотелось подробно обсудить всё, а брат ровно прятался от неё. Из церкви вернулись уже в сумерках. Мать с отцом отправились на свою половину, а дворня и сестры на поварню, где Ульяша тут же пристроила всех к делу, вручив кому нож, кому поварёшку, кому чугунок с крупой. Улучив минутку во всеобщей суете, Маша ухватила за рукав Фроську: — Не знаешь, Митя дома? Та залилась морковным румянцем, от которого веснушки на курносом носу сделались фиолетовыми: — Дмитрий Платоныч ещё засветло воротились… Оне у себя. Пользуясь общей суматохой, которую побуждала Ульяша, покрикивавшая на помощниц, Маша выскользнула с поварни и по шаткой лестничке взбежала на чердак, где была Митина камора. Распахнув дверь, шагнула внутрь и в следующее мгновение замерла на пороге. Брат стоял к ней спиной, лицом к иконе, висевшей над его постелью, и клал поклон за поклоном. Он вдруг упал на колени, и Маша услышала судорожные всхлипы – плечи Мити вздрагивали. Она застыла, не зная, окликнуть его или тихонько прикрыть дверь и уйти. В последний раз она видела слёзы брата три года назад, перед тем, как его отправили в полк. В тот день матушка вдруг отослала к дядьке в деревню горничную девушку Марфу, тихую, покладистую и услужливую. А отец долго кричал на Митю и под конец сказал, что коли он такой уже вертопрах, что горазд девок портить, то пускай служить отправляется. Маша ничего не поняла, даже когда горбатая Феклушка ей по секрету рассказала, что Марфа ребёночка прижила… |