Книга Жертва Венеры, страница 35 – Анна Христолюбова

— Ну чего ты! – шептал Гришка, продолжая её тискать. – Чего дёргаешься, убудет от тебя, что ли…

Он был выше на целую голову, здоровенный и сильный. И давно уже поглядывал на неё. Они выросли вместе, с детства носились в одной ребячьей ватаге, поэтому она нисколько не испугалась, когда Гришка вдруг ни с того ни с сего ухватил её за руку и потащил в заросли бузины у забора.

Лапищи ухватили за бёдра, и Маша испугалась по-настоящему.

Сзади раздался треск веток, и в ту же секунду чья-то рука смазала Гришку по уху.

Митя вцепился в неуклюжего увальня, в одно мгновение отодрал его от растрёпанной Маши и принялся лупить. Должно быть, тот чувствовал, что виноват, и всерьёз драться с Митей не стал, только неловко защищался от его наскоков. Маша глядела во все глаза – она никогда ещё не видела брата в такой ярости.

— Только тронь её ещё, пристрелю! – рыкнул Митя напоследок, ухватил сестру за руку и поволок домой.

… Им по четырнадцать лет.

Маша свернулась клубочком на сундуке в Митиной каморке, а тот, не в силах усидеть на месте, мерил шагами крошечное помещение.

— Я люблю её! Я хочу на ней жениться! – Глаза его сияли.

— Разве ты можешь на ней жениться? – удивилась Маша. – Она же крепостная.

— Ну и пусть крепостная! Марфуша лучшая на свете! Мы убежим и повенчаемся! Я так её люблю!

Та же комната, Маша снова сидит на сундуке, Митя лежит, отвернувшись к стене, обхватив руками голову. Он говорит тускло, тихо, почти без эмоций, Маша с трудом разбирает его слова:

— Они отправили её в деревню к дядьке Ивану и обвенчали с конюхом Евдокимом. За что?! Она же такая ласковая, кроткая, а её отдали этому чудовищу! Он первую жену каждый день бил, даже когда брюхатая была… Напивался и лупил вожжами… И ему отдали на растерзание мою Марфуту, которая в жизни никакого зла никому не сделала! За то только, что она меня любила! – И Митя захлебнулся сдавленными безудержными рыданиями…

Должно быть, сон всё же сморил. И перед нею предстали картины, вышедшие уже не из глубин памяти.

В гостиной, где не так давно толпились соседки и охали, с завистью глазея на роскошное платье, на сдвинутых сундуках стоял гроб. Лицо Мити было жёлтым, как свечной воск, на лбу бумажная лента с покаянной молитвой. Комната полна народу – здесь почти все соседи, дядька Иван, батюшкин брат, Митины сослуживцы, сестры, девки. Люди переговаривались тихо и со значением.

В открытую дверь широкими шагами вошёл батюшка Ферапонт, за ним почти бегом – матушка, за нею отец.

— Батюшка, помилосердствуйте! Да разве ж так можно, без отпевания-то?

— Самоубийцу? Богопротивца – отпевать?! Не будет того! И это снимите! – Ферапонт шагнул к гробу и сорвал с чела покойника венец с молитвой. – Какое ещё покаяние от нечестивца безбожного? Кабы каялся, не стрелялся бы, а молитвы Господу возносил! Не позволю в освящённую землю руконаложника класть!

И, развернувшись, поп вышел вон, а матушка, закрыв руками лицо, упала возле гроба на колени.

— Без отпевания… за оградой… ровно собаку… Митенька, сыночек, что же ты натворил!

Захлебнувшись собственным криком, Маша резко села на кровати. В окно сочилась серая предрассветная марь. Подняла голову Парашка, тараща на неё шальные спросонья глаза, пробормотала что-то невнятное.

Соскочив с постели, Маша босиком бросилась из комнаты, взлетела по лестнице, толкнула дверь в Митину камору.