Книга Дикий и злой Дед Мороз!, страница 82 – Татьяна Михаль

Я молчала до самого дома, переваривая.

Завтра мы принимаем гостя по всем правилам деревенского этикета. Послезавтра я переступаю порог его мира.

И от этой мысли меня бросало то в жар радостного предвкушения, то в холодок ответственности.

Но при этом я едва сдерживалась, чтобы не запищать от радости.

* * *

На следующий день наша кухня превратилась в штаб стратегического гостеприимства.

Мы готовили, как будто собирались не одного дядю Колю накормить, а всю деревню.

Я пекла шарлотку, сразу две, на всякий случай.

Захар управлялся с курицей в тандыре и нарезал овощи для салатов такими ровными, геометрически безупречными кубиками, что я заподозрила в нём скрытого перфекциониста.

Стол, когда мы закончили, ломился.

Даже в новогоднюю ночь не было такого пиршества.

Пахло корицей, жареным мясом, свежим хлебом и чем-то ещё, наверное, мной и Захаром.

И вот, ближе к вечеру, на пороге появился наш гость.

И не с пустыми руками, конечно.

Дядя Коля, сияя, как начищенный самовар, вручил нам свёрток со словами:

— Это тебе, Юлечка. Кролик диетический, нежный. А тебе, Захар, вяленая оленина. Ты точно оценишь.

Один кролик у нас уже есть, вот теперь ещё один появился.

Захар взял тёмно-бурый, плотный кусок мяса в бумажном пакете, потрогал, понюхал и кивнул с профессиональным одобрением:

— Спасибо, Николай. Отменно. Чувствуется рука мастера.

Меня же тронуло до глубины души: он подумал о нас по-разному.

О моих женских диетических нуждах и о настоящих мужских вкусах.

Расшаркивания и «ой, не надо было!» были опущены по умолчанию, мы, точнее я, уже усвоила деревенский этикет.

Вместо этого мы повели дядю Колю по дому.

Ему было дико интересно, как ожили стены с нашим присутствием.

— Вот тут, помню, твой отец полку эту вешал, – тыкал он пальцем в стену в гостиной. – Всё никак ровно не выходило, он ругался, а потом взял да придумал такой хитрый уровень из бутылки с водой… гениально было!

Я смотрела на обычную стену и видела её по-новому, через призму отцовской смекалки и маминого смеха.

Потом сели за стол.

Аппетит у дяди Коли был, как у тридцатилетнего лесоруба.

Он уплетал курицу, хвалил салаты и, закусывал соленьями и рассказывал.

— А помнишь, Юлька, ты маленькая была, вот так на лавочке у крыльца сидела? Отец твой вырезал тебе из дерева лошадку. А ты её в глубокую лужу уронила и ревёшь. Он тебе новую вырезал за полчаса, пока ты суп доедала.

Я не помнила. Но в моей голове ярко возникла картинка: папины большие, мозолистые руки, тонкая стружка и маленькая деревянная лошадка, пахнущая свежей сосной.

— А мать твоя, красавица, – продолжал дядя Коля, наливая себе чай к шарлотке, – она же всех в округе лечила. В травах разбиралась, она их собирала, настойки делала. Мне вот спину разбило однажды, так она компресс такой поставила, что наутро я как новенький был. И денег никогда не брала. «Ты, Коля, – говорит, – нам молока принеси как-нибудь, яйца, вот и расчёт».У неё душа нараспашку была.

Я сидела, притихшая, и ловила каждое его слово.

Эти истории были как драгоценные осколки, из которых складывалась мозаика моих родителей, не тех идеальных, застывших в памяти образов, а живых, реальных, добрых и немного чудаковатых людей.

— Они тебя очень любили, – сказал дядя Коля вдруг, глядя на меня своими мудрыми, слезящимися глазами. – Говорили:«Вот вырастет наша Юлька, будет в городе большую жизнь строить». Они бы тобой гордились, дочка. И твоим Захаром тоже.