Книга С Новым годом!, страница 84 – Юлия Зубарева, Ирина Валерина

Большая светлая комната в сталинском доме была заставлена всяким хламом, что так присуще стариковским квартирам, где каждая вещь помнит если не царя Гороха, то уж Брежнева — точно. Футляр от саксофона, из которого торчали магические палочки престидижитатора, соседствовал со стопкой потрёпанных журналов «Огонёк», а фарфоровая статуэтка балерины с отбитой рукой ютилась рядом с банкой маринованных огурцов, презентованной сердобольной соседкой. Обломки прожитой жизни, прибитые к последнему берегу, дрейфовали вместе со своим хозяином по бытийному морю, и над всеми этими «остатками былой роскоши» витал сладковатый запах лекарств, старых книг и вчерашней гречневой каши.

Жулька, помесь таксы с кем-то невероятно пушистым и озорным, сидела около дивана и тихо, но настойчиво скулила. Звучало это как нечто среднее между требованием срочной прогулки и мольбой «на ручки». Лапки у бывшей цирковой собачки, когда-то мило танцевавшей в музыкальном номере, были, откровенно говоря, коротковаты, поэтому ей приходилось каждый раз просить своего дорогого хозяина поднять её повыше.

Бывший фокусник закрытого цирка, а ныне обычный пенсионер, лежал на диване и бездумно смотрел в потолок, где причудливая лепнина образовывала загадочные узоры. Он не обращал на скулёж никакого внимания, будто оглох после инсульта не только на одно ухо, но и на всю ту часть мира, что осталась за пределами его воспоминаний. Раз за разом он крутил в неловких, непослушных пальцах одну‑единственную, замусоленную карту — пиковую даму. Ронял её себе на грудь, на одеяло с выцветшими розами, и начинал всё сначала. Пальцы, когда-то такие ловкие и точные, что могли незаметно подменить монету или извлечь голубя из пустоты, теперь были просто обузой — деревянные, чужие палки. «Не бывать вам, Пал Палыч, больше волшебником, — с горечью думал он, глядя, как карта снова выскальзывает и падает. — Фокусы только в воспоминаниях и остались».

Собачка, видя, что тихий метод не работает, перешла к активным действиям. Она подпрыгнула, дотянулась мокрым носом до пижамной штанины и уставилась на хозяина с отчаянием дрессированного артиста, чьё число зрителей сократилось до одного-единственного, да и тот не смотрит.

— Да идём уже. Вот неугомонная, — вздохнул Пал Палыч, с трудом отрывая спину от подушки и опуская ноги на пол. Колени, предатели, заныли тут же.

Жулька досталась ему по наследству от старого приятеля — клоуна Семёна, который ушёл на пенсию раньше и, уезжая к дочери в тёплые края, сказал: «Она без цирка жить не может. А ты — тем более». Собачка и сама была отнюдь не молода, седая морда выдавала её почтенный возраст. Но, в отличие от бывшего фокусника, свои цирковые приёмчики не забыла. Каждый день, сев на задние лапки и комично сложив передние на груди, она требовала, чтобы хозяин пустил её за расстроенное пианино «Беларусь», стоявшее в углу.

Там, вдвоём с Жулькой на коленях, он только и чувствовал, что ещё жив. Тёплый, дышащий комочек, прижавшийся к его больным рукам, был единственным доказательством, что мир за стенами комнаты всё ещё существует. Может, стоило им новую программу придумать? Не для бывших коллег по цеху, не для возможных зрителей, а для самих себя. Жулька и танцевать умела, стоя на задних лапках и забавно перебирая передними, и клавиши дребезжащего инструмента нажимала с гораздо большим пониманием дела, чем он сейчас. Пусть «Собачий вальс» у них выходил из рук вон плохо, больше напоминая похоронный марш для расстроенного пианино, но это, скорее, Пал Палыч был виноват. Видно, в детстве ему та самая медведица цирковая на ухо наступила всё‑таки, и не слегка, а со всего размаху.