Книга Бывшие. Мой сводный грех, страница 5 – Tommy Glub

— Карина, а чем ты занимаешься? — спросила я, отпивая шампанское. Пузырьки кололи горло, смешиваясь с горечью. Третий бокал. Или четвертый? Неважно. Алкоголь создавал иллюзию тепла, иллюзию контроля.

— Я архитектор, — она просияла, и я увидела, как загораются ее глаза. Боже, она даже красиво увлекается. — Работаю в бюро Саши, собственно, так мы и познакомились.

В бюро Саши. Конечно. Каждое слово било как пощечина. Он всегда мечтал о собственной архитектурной фирме, рисовал проекты на салфетках в кафе, на полях моих тетрадей, на запотевшем стекле моей машины. "Когда у меня будет свое бюро, — говорил он, целуя меня в шею, — ты будешь рисовать фрески на стенах моих зданий." И вот, видимо, мечта сбылась. Без меня. С ней.

— Как интересно, — я растянула губы в улыбке, чувствуя, как трескаются пересохшие губы. — И давно вы вместе работаете?

— Около года. Но встречаться начали только полгода назад, — Карина бросила на него влюбленный взгляд, полный такого обожания, что мне стало дурно. Я узнавала этот взгляд — так я сама смотрела на него когда-то. — Саша долго не решался. Говорил, что не смешивает работу и личную жизнь.

Не смешивает. Надо же. Горький смех застрял в горле. А со мной он смешал все — семью, страсть, ложь, предательство. Превратил в коктейль из боли и наслаждения, от которого я до сих пор не могу прийти в себя.

Я почувствовала, как его взгляд буквально прожигает меня, физически ощущала тяжесть его внимания — кожа горела там, куда он смотрел. Но я упорно разглядывала Карину, считая веснушки на ее носу. Семнадцать. У нее было семнадцать веснушек. Не поворачивать голову. Не встречаться глазами. Не показывать, как больно, как разрывает изнутри от его близости.

— Асенька, а ты все еще рисуешь? — вдруг спросил Виктор, и я вздрогнула так сильно, что шампанское выплеснулось на скатерть.

— Немного, — пробормотала я, промокая пятно салфеткой, радуясь возможности опустить глаза. — Так, для души.

— Ася потрясающе рисует, — вмешалась мама с гордостью в голосе. — Сашенька, помнишь, ты еще хвалил ее работы?

Господи, мама, только не это. Не сейчас. Не при ней.

— Помню, — его голос был тихим, хриплым, и от этого звука по моей коже побежали мурашки.

Я против воли подняла глаза, и время замедлилось.

Ошибка. Огромная, непоправимая ошибка.

В его потемневшем взгляде было столько всего — боль, острая как лезвие; тоска, тяжелая как камень; сожаление, горькое как полынь, и еще что-то... что-то настолько интимное, настолько откровенное, что у меня перехватило дыхание, а низ живота скрутило знакомым жаром.

Он помнил. В его глазах плясали тени воспоминаний. Помнил, как я рисовала его спящим в моей постели, обводя карандашом каждую линию его тела в рассветном свете. Помнил, как он нашел тот альбом с десятками его портретов — clothed и не очень. Помнил, как целовал меня тогда, прижимая к стене, повторяя в губы, что я талантливая, прекрасная, единственная... А потом любил меня прямо там, на полу мастерской, среди разбросанных эскизов.

Воздух между нами сгустился, стал вязким, наэлектризованным. Я чувствовала вкус его поцелуев на своих губах, призрачное прикосновение его рук на своей коже.

— Мне нужно в дамскую комнату, — я резко встала, чуть не опрокинув бокал. Хрусталь жалобно звякнул. — Простите.