Книга Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки, страница 90 – Лена Харт

Он поднимает на меня взгляд, и его улыбка становится мягкой, уязвимой. Подойдя ближе, он заключает моё лицо в свои большие ладони, и меня обжигает прикосновением его шершавой, покрытой мозолями от спортзала, но такой тёплой и живой кожи.

— Мы сделали это, — говорит он, и благоговение в его словах делает их похожими на молитву.

— Вы с мамой сделали, — поправляю, улыбаясь ему сквозь слёзы, которые упрямо наворачиваются на глаза.

— Нет, — он качает головой, и его тон становится серьёзным, глубоким. — Мы. Если бы не ты, я бы сдался ещё в первый день. Отвёз бы их в детдом или сбежал за границу. Ты научила меня быть отцом, Марьям. И показала мне, что такое семья.

Три года я работала его помощницей. Бронировала столики для его свиданий, покупала браслеты для его подружек, составляла графики его трудоголического безумия. И за все три года ни разу не слышала, чтобы он произносил слово «семья» без гримасы отвращения.

Он стоит передо мной и произносит то самое слово, словно пробует его на вкус впервые, находя неожиданно сладким. А потом наклоняется и целует меня. Его губы накрывают мои в глубоком, благодарном и властном поцелуе, в котором смешались радость, облегчение и любовь, наконец-то вырвавшаяся на свободу из-под маски контроля и циничных шуток.

Его губы горячие и требовательные, с привкусом утреннего кофе и победы. Жёсткая щетина на его подбородке царапает мою кожу, и от этого контраста — нежный поцелуй и грубая щетина — по позвоночнику прокатывается тёплая волна. Запах его кожи, терпкий, с нотками дорогого парфюма и чего-то мужского, обволакивает меня, и я растворяюсь в нём, забывая про приставов, Тимура, швейцарские лаборатории и все остальные составляющие нашего сумасшедшего утра.

Его сердце колотится о мою грудь сильным, торжествующим ритмом, и из этой оглушительной пульсации в глубине моего существа рождается настолько ослепительная мысль, что колени сами собой подкашиваются.

Я хочу подарить ему ребёнка.

Нашего ребёнка с его тёмными глазами и моей ямочкой на щеке, с его упрямством и моей любовью к выпечке, с его силой и моей нежностью. Маленького, кричащего, самое лучшее нарушение всех правил и договоров, которые мы когда-либо заключали.

Руки сами опускаются на живот. Ладони прижимаются к ткани футболки, словно пытаясь защитить ещё не зародившееся, но уже отчаянно желанное будущее.

Ох, подождите... Я же та самая Марьям Петрова, которая клялась, что этот контракт — исключительно деловая сделка? Которая составляла списки «за» и «против» в розовом блокноте? Которая убеждала Катю, что её отношение к Мураду строго профессиональное?

А теперь я стою в его прихожей, целую его до головокружения и мечтаю о ребёнке. О его ребёнке.

Катя узнает, и мне конец. Она будет злорадствовать до конца моих дней.

Мурад отрывается от моих губ. Его взгляд скользит с моего лица на мои руки, лежащие на животе. В его глазах мелькает вопрос. Он не понимает, но нутром чует перемену.

— Марьям? — нежное беспокойство в его шёпоте. — Что с тобой? Ты бледная.

Качаю головой и улыбаюсь сквозь слёзы.

— Всё в порядке.

Даже лучше, чем в порядке.

Где-то в гостиной Патимат гремит посудой, и, судя по звукам, уже звонит кому-то во Владикавказ. Из детской доносятся голоса Артура и Амины. Они спорят, чья очередь выбирать мультик. Я прижимаюсь щекой к груди Мурада и закрываю глаза.