Книга Турецкая (не)сказка для русской Золушки, страница 16 – Иман Кальби

— Она едет с нами.

Его мать, облаченная в черное с ног до головы, словно бы и рожденная для траура, лишь недовольно поджала губы…

Пока мы ехали в Анатолию, никто не разговаривал — только шелест кондиционера в машине и мерный звук шин по трассе, уходящей куда-то между предгорьями.

Как я здесь оказалась? Как волею судьбы стала частью этого мира? Но вернее ведь, не стала… Я здесь как в чистилище. Время теперь застыло, как закрытая кора на ране. И я — чужая, желанная ровно настолько, насколько можно желать сироту, на которую неловко смотреть, но неудобно выгнать.

В Анатолии остался старый дом его матери, и именно туда должны прийти родственники, соседи и знакомые — выразить соболезнования, прочитать молитвы, поддержать семью.

Я сидела сзади, рядом со мной — строгая, напряженная, почти колючая Айгерим. Ее лицо оставалось безупречно неподвижным, но я видела, как дрожит рука, сжимавшая телефон. На переднем сиденье — Аише, тоже холодная и высокомерная, словно маленькая копия матери. Обе — как две оси, вокруг которых крутится весь этот ритуал.

А вот Кемаль…

Он ехал в другой машине, чуть впереди.

Но перед глазами стоял его взгляд. То, как он посмотрел, когда говорил, что мне придется ехать с ними… Приказной тон — властный и доминирующий…

Теперь именно он — глава семейства. И когда мы въедем в город, именно он будет стоять у дверей, принимая соболезнования. Мужчины пожимают руку, обнимают, иногда просто кладут ладонь на сердце, произнося «Башин саг олсун» — пусть будет здоровой твоя голова, турецкое выражение соболезнования. Женщины — держатся ближе, шепчут молитвы, гладят его по плечу.

Каждый турецкий город чем-то пахнет… Я поняла это еще по Стамбулу. Да и в Кемер мы как-то ездили с отцом. У него там тоже был отель. Анатолия — это смесь кофе, свежевскипевшего чая и чего-то вроде ладана. Женщины уже собрались во дворе. Некоторые были в черных платках, некоторые — в темных, скромных, но цветных одеждах. По традиции именно женщины держат дом в эти дни. Встречают гостей, готовят еду для тех, кто пришел издалека, разливают чай бесконечно, будто наливают не напиток, а утешение.

Мне не сказали, какая у меня роль. Я просто должна быть. Чужая, но живущая под их крышей, я становилась частью дома, как незнакомый предмет мебели, который неудобно трогать, поэтому его оставляют в углу.

Айше бросила на меня взгляд, от которого я будто бы снова стала подростком, провинившимся в школе.

— Не стой столбом, — холодно сказала она. — Женщины будут сидеть в большой комнате. Помоги разносить чай.

Помогать — это значит молчать.

Не задавать вопросов.

Не вмешиваться.

Просто рабочие руки.

Внутри дома женщины сидели группами. Кто-то тихо плакал, кто-то шептал молитвы, кто-то рассказывал, какой хорошей души был Керим-бей. Они почти не обращали на меня внимания, но иногда я ловила быстрые, изучающие взгляды. Слухи в таких городках разносятся быстрее, чем чай остывает в стакане. Наверняка уже сказали: «русская девочка, живет у Демиров…» Мне было неприятно и неуютно…

Я разносила чай на маленьком подносе, держа его обеими руками. Здесь так принято — аккуратно, уважительно. Каждое небрежно брошенное «Тешеккур» (тур. — спасибо) вселяло в меня все больше чувства чуждости, но и какой-то странной сопричастности.