Онлайн книга «Турецкая (не)сказка для русской Золушки»
|
Все время где-то вдалеке звучал низкий мужской голос имама: читали Коран. Мужчины в это время были во дворе и на улице — их соболезнования происходили отдельно. Кемаль стоял прямо, будто стянув себя ремнем собранности. Он принимал каждое рукопожатие, каждый вздох, каждый взгляд. И мне казалось, что он с каждой минутой взрослеет. Черный цвет, суровый взгляд… Когда уходит близкий, время тяжелеет. И ты вместе с ним. Мне это хорошо знакомо. Когда стемнело, дом все еще был полон. В таких местах никто не уходит быстро. Тяжесть горя разделяют долго, часами, почти молча, как будто сидят рядом, пока камень на душе не становится легче. Айгерим распоряжалась всем — кто куда сядет, кому что подать, кто будет ночевать в доме. Она двигалась властно, почти раздраженно, словно это не траур, а соревнование по демонстрации контроля. Ее дочь лишь ходила за ней хвостиком, глядя на меня свысока. Вечерело. Устала от монотонных действий. Эта атмосфера давила похлеще, чем в Стамбуле. Черное платье в пол слегка испачкалось сахарной пудрой от рахат лукума. Волосы собрала в дульку и повязала платок, который мне молча еще в машине протянула Аише. Никогда еще я не была так близко к чужой культуре, чужой семье, чужой боли. И все равно — сидя среди этих женщин, слыша их молитвы, чувствуя их тяжесть и их сплоченность — я так отчетливо чувствовала свое одиночество. Меня расположили в одной из комнат на первом этаже. Когда голоса в доме, наконец, затихли, а сам он погрузился в мрачную дремоту, я все никак не могла сомкнуть глаз. Все думала о том, что стала выброшенным на обочину камнем. И непонятно, какова его дальнейшая судьба… Из моей комнаты наружу выходил балкон с небольшой лестницей. Такие часто бывали в старинных восточных домах. Лестница манила, уводя в старый сад… Я прикрыла глаза, сделала глубокий вдох, погружаясь в красоту момента. Чужой мир, чужие тайны… Ступенька за ступенькой, я шла в темноту, вдыхая тонкие ароматы лилейника. Там, в черной глубине сада, трещали цикады. Я шла дальше, словно бы пытаясь догнать свою тень… Раствориться во мраке, который и так был вокруг чернилами. Смотрю перед собой и… торопею. Вспышка… Оранжевый огонек, который движется и в мгновение становится еще ярче… Затяжка. Серый клуб дыма… Кемаль. Я вижу его прошивающий взгляд. Вздрагиваю… Это беседка, которую я сразу и не заметила в темноте, идя по дорожке. Его ноги по-хозяйски расставлены. Весь в черном. Его цвет. Его энергетика… Я торопею и замираю. Мне бы развернуться на каблуках и убежать… — Прими мои соболезнования, Кемаль, — произношу сипло. Не могу не сказать. Это неприлично, неправильно… Вот так, не по-человечески. Снова затяжка. Усмешка мрачная. — Старик терпеть меня не мог, Мария, — произносит он и встает, небрежно откидывая щелчком бычок, — этот дом я тоже ненавижу. Мать часто привозила меня сюда и оставляла… А в спину мне шептали «безотцовщина»… Я вздрагиваю… Никто никогда не говорил про отца Кемаля, но я как-то о нем даже не задумывалась… Меня в целом так пугал этот мужчина, что не до рассуждений об его отце как-то было… Встает рядом, давит сверху своим ростом и внезапно возросшей мрачностью… — Я ненавидел старика… — произносит он совсем близко, — а еще я знаю, что он хотел тебя в жены, Мария… Хотел сделать тебя моей бабушкой… |