Книга Ищу няню. Интим не предлагать!, страница 28 – Tommy Glub

Открываю дверь в детскую. Тихо, осторожно, придерживая ручку, чтобы не скрипнула. Ночник в углу бросает на стены бледно-голубые тени — луны и звезды вращаются по потолку медленно, гипнотически.

Подхожу к кровати. Маша спит, разметавшись по подушке, волосы прилипли ко лбу, одеяло сбилось в ноги. Дышит часто. Слишком часто. Маленькая грудь вздымается рывками, губы приоткрыты, на щеках — нездоровый румянец.

Кладу ладонь на лоб.

И холодею.

Горячая. Снова горячая. Жар бьет в руку, как от печки, как от раскаленного камня. Кожа сухая, почти шершавая.

Беру градусник с тумбочки. Пальцы чуть дрожат — от усталости? от страха? Осторожно ставлю под подмышку. Маша морщится во сне, что-то бормочет неразборчиво, но не просыпается.

Жду. Считаю секунды. Десять. Двадцать. Сердце стучит в горле.

Писк.

Тридцать девять и два.

— Черт, — вырывается шепотом.

Подскочила. За два часа — почти на два градуса. Это плохо. Это очень плохо.

Быстро иду к двери, заглядываю вниз. Свет на кухне еще горит.

— Владислав Андреевич!

Он появляется почти сразу — в три шага, бесшумно. Будто ждал чего-то. Будто стоял и слушал. Лицо напрягается мгновенно, когда видит мое выражение, — мышцы каменеют, взгляд становится острым.

— Что?

— Температура поднялась. Тридцать девять и два.

Он поднимается, проходит мимо меня в комнату — близко, я чувствую тепло его тела, запах — что-то хвойное, свежее, и под ним — усталость, бессонница. Смотрит на градусник, который я все еще сжимаю в руке, так сильно, что пластик впивается в ладонь. Потом — на Машу.

Его лицо... Я впервые вижу в нем страх. Не панику — он слишком собран для паники. Но страх — настоящий, родительский, глубокий.

— Лекарство когда давали последний раз?

— В одиннадцать. Можно повторить.

— Давайте.

Мы двигаемся синхронно. Без лишних слов, без заминок — как будто делали это сотню раз. Он поднимает Машу, усаживает на кровати, придерживает за спину. Большие руки — осторожные, бережные. Она кажется такой маленькой рядом с ним. Такой хрупкой.

Я наливаю сироп в мерную ложечку. Руки больше не дрожат. Некогда.

— Маша, солнышко, — говорю тихо. — Открой ротик. Нужно выпить лекарство.

Она открывает глаза — мутные, сонные, больные. Белки чуть покраснели. Смотрит на меня. На отца. Снова на меня. Губы дрожат.

— Женя?..

— Я здесь. И папа здесь. Давай, выпей. Быстренько.

Она послушно открывает рот. Глотает. Морщится — все лицо сморщивается, как у маленькой обиженной старушки.

— Горькое...

— Сладкое же, — улыбаюсь через силу. Губы почти не слушаются. — Малиновое.

— Все равно горькое, — бормочет она, и в ее голосе — слезы, усталость, детская обида на весь мир за то, что болеет.

И тянется ко мне. Не к отцу — ко мне.

Я сажусь рядом, и она утыкается мне в бок. Горячая макушка под подбородком, влажные от пота волосы щекочут шею. Маленькие пальцы вцепляются в мою футболку — крепко, отчаянно. Как будто я — якорь. Как будто я могу удержать.

Сердце сжимается. Больно. Сладко.

— Папа... — голос сонный, еле слышный, слова смазываются.

Ермаков наклоняется ближе. Его колено почти касается моего. Я чувствую тепло.

— Я здесь, малыш.

— Ты не уйдешь?

— Не уйду.

— И Женя?

Пауза. Крошечная. Я затаиваю дыхание.

— И Женя.

Она вздыхает — глубоко, всем телом. Расслабляется. Пальцы разжимаются, сползают по ткани.