Книга Ищу няню. Интим не предлагать!, страница 31 – Tommy Glub

Кухня встречает меня солнцем. Окна выходят на восток — свет бьет прямо в глаза, яркий, слепящий. Щурюсь. На часах — семь двенадцать. Рано. Даже для меня — рано.

Но сон ушел. Полностью, без остатка. Тело легкое, отдохнувшее. Странно — четыре часа в кресле, а чувствую себя лучше, чем после полноценной ночи дома.

Открываю холодильник. Яйца, молоко, сыр. Масло. В шкафу нахожу муку, сахар, разрыхлитель. Руки начинают двигаться сами — привычно, автоматически. Мама всегда говорила: хочешь успокоиться — готовь. Руки заняты, голова пустеет.

Мне нужна пустая голова. Очень нужна.

Потому что если я начну думать — о ночи, о пледе, о том, как он сказал «просто Влад» — я не справлюсь. Не смогу смотреть ему в глаза. Не смогу вести себя нормально.

Взбиваю яйца. Добавляю молоко. Муку просеиваю — медленно, аккуратно, глядя, как белое облачко оседает в миске. Щепотка соли. Ложка сахара.

Сковорода. Масло. Шипение — тихое, уютное.

Первый блин — комом. Всегда комом. Я улыбаюсь, соскребая его лопаткой. Выбрасываю. Второй — лучше. Третий — идеальный.

Стопка растет. Золотистые, румяные, с кружевными краями. Бабушкин рецепт. Единственное, что я умею готовить по-настоящему хорошо.

В холодильнике нахожу малиновый джем. Достаю. Мед — в шкафу, рядом с сахаром. Сметана.

Чайник. Кофе? Да, наверное. Он пьет кофе. Черный? С молоком? Не знаю. Варю просто — крепкий, в турке, которую нахожу в углу шкафа. Запах разливается по кухне и я невольно улыбаюсь.

Стол. Тарелки. Приборы. Салфетки — нахожу в ящике, бумажные, белые.

Смотрю на результат. Стол накрыт. Блины дымятся. Кофе ждет. Солнце заливает все золотом.

Красиво. По-домашнему.

Опасно.

Шлеп. Шлеп. Шлеп.

Оборачиваюсь. Маша стоит в дверях кухни — босая, в пижаме, волосы торчат во все стороны. Глаза сонные, но уже не мутные. Не больные.

— Женя?

— Доброе утро, солнышко.

Она трет глаза кулачками. Зевает — широко, по-детски, не прикрывая рот.

— А что это?

— Блинчики. Хочешь?

Она кивает. Делает шаг вперед.

И я вижу ее ноги. Босые. На холодном полу.

— Стой! — вырывается громче, чем хотела. — Маша, ты босиком! Ты же болеешь, нельзя!

Она замирает. Смотрит на свои ноги. Потом на меня. Виновато хлопает ресницами.

— Я забыла…

— Сейчас. Подожди. Не двигайся.

Бросаюсь мимо нее — в коридор, в детскую. Носки. Теплые. Шерстяные. Где-то были, я видела вчера, в комоде…

Врываюсь в комнату. Стул пустой — Влад уже проснулся? Когда? Выдвигаю ящик комода — первый, второй. Вот. Розовые, с котятами. Хватаю.

Разворачиваюсь.

Бегу к двери.

И врезаюсь.

В стену.

Нет. Не в стену. Стены не бывают теплыми. Стены не пахнут хвоей и кофе. У стен нет рук, которые подхватывают, ловят, удерживают.

Его руки — на моей талии. Большие. Горячие. Пальцы сжимаются — рефлекторно, крепко. Сквозь тонкую ткань футболки — его футболки, которую я так и не сняла — я чувствую каждый.

Мир замирает.

Звуки исчезают. Солнце из окна бьет ему в спину, превращая в силуэт — темный, большой. Я не вижу его лица. Только руки чувствую, они все еще на талии.

— Я... — голос не слушается. Сиплый, чужой. — Носки. Маша босиком.

Он не отвечает. Не двигается. Не отпускает.

Секунда. Две.

Я поднимаю глаза.

Ошибка.

Он смотрит на меня сверху вниз — близко, так близко, что я вижу крапинки в серых радужках. Вижу тень щетины на челюсти — темную, колючую. Вижу, как дергается мышца на скуле.