Книга Ищу няню. Интим не предлагать!, страница 34 – Tommy Glub

Вода — холодная, почти ледяная. Бьет в лицо, обжигает кожу. Стекает по шее, за воротник, по позвоночнику. Мурашки — волной, от затылка до поясницы. Держусь за края раковины — пальцы белеют на фаянсе. Смотрю на свое отражение.

Кто ты такой?

Глаза — красные от недосыпа, с сеткой полопавшихся капилляров. Щетина — темная, неряшливая, двухдневная. Морщины у глаз… когда они появились?

Мне тридцать три года. Вдовец. Отец.

А чувствую себя — как мальчишка. Шестнадцатилетний пацан перед первым свиданием. Как идиот. Как кто-то, кто забыл все правила, которые сам себе придумал.

Катя.

Имя всплывает само. Привычно. Больно. Как нож между ребер — знакомый, притерпевшийся, но все еще острый.

Три года. Три года, как ее нет. Три года я просыпаюсь в пустой кровати — на своей стороне, никогда не перекатываясь на ее. Три года засыпаю один — в тишине, которая давит на уши. Три года смотрю на женщин и не чувствую — ничего. Пустота. Онемение. Как отмороженные пальцы — знаешь, что они есть, видишь их, но не ощущаешь.

Мертвая зона. Внутри. Там, где раньше умел чувствовать.

Были женщины. После. Не много. Две? Три? Не помню лиц. Не помню имен. Не хочу помнить. Тела в темноте, механика движений, попытка почувствовать хоть что-то. Хоть искру. Хоть тень тепла…

Я думал — все. Думал — умерло вместе с ней. Похоронено в той же земле, рядом с ней. Способность чувствовать. Хотеть. Не только тело — душу. Не только секс — все остальное. Все то, что делает человека живым.

Думал — так и буду жить дальше, существовать для своей малышки и больше ничего не чувствовать…

Смирился.

Почти смирился.

А сейчас…

Сейчас — она в моей голове. Стоит на моей кухне. В моей футболке — той, старой, вылинявшей, которая болтается на ее тонких плечах. Кажется, она похудела… То ли Маша ее загоняет, то ли это я по другому на нее смотрю. Готовит блины для моей дочери — переворачивает их на сковороде ловким, привычным движением. Смеется Машиным шуткам — запрокидывая голову, открывая длинную шею.

И я смотрю на нее. Как завороженный. Как одержимый. И что-то внутри шевелится. Ворочается. Просыпается.

Не желание. Не только желание. Хотя и оно тоже — горячее, тяжелое, забытое, бьющееся в паху тупой, ноющей болью. Но не только.

Что-то другое.

Что-то, чему я не знаю названия. Или боюсь дать название. Что-то теплое, тянущее. Как первый глоток воды после жажды. Как будто кто-то взял меня за руку — мягко, но настойчиво — и потянул. Туда, где свет. Туда, где — можно дышать. Туда, где я снова могу ожить.

Страшно.

Выключаю воду. Вытираю лицо полотенцем — жестким, махровым, царапающим кожу. Смотрю на себя — еще раз. Прямо в глаза.

Ты должен остановиться.

Она — работает на тебя. Маша не должна видеть меня с нянями. Не должна думать, что няня может уйти потому что что-то не так с ее папой… У нее не много взрослых, с кем она может болтать без умолку и баловаться, играться и смеяться так открыто.

Все правильно. Все логично. Это взрослое решение. Разумное. Единственно верное.

Но когда я выхожу из ванной и иду к лестнице — ноги несут сами. Помимо воли. Помимо разума. И когда я слышу ее голос снизу — низкий, мягкий, согревающий — сердце делает что-то странное. Сбивается с ритма. Спотыкается. Замирает на полударе и бьется — неровно, гулко, в горле, в ушах, везде.