Книга Ищу няню. Интим не предлагать!, страница 32 – Tommy Glub

Его взгляд — тяжелый. Темный. Голодный?

Нет. Показалось. Должно быть — показалось.

Сердце срывается в галоп. Бешеный, безумный. Грохочет в ушах, в горле, в кончиках пальцев. Он же слышит. Он не может не слышать.

— Влад…

Имя срывается само. Без отчества.

Что-то меняется в его лице. Что-то вспыхивает в глубине его глаз.

Его пальцы сжимаются сильнее. Притягивают ближе. На полдюйма, на вдох. Я чувствую его тепло — везде. Грудью, животом, бедрами.

Между нами — сантиметры. Может, меньше. Воздух — густой, раскаленный. Им невозможно дышать…

Он наклоняется.

Ниже.

Еще ниже.

Его дыхание — на моих губах. Горячее. Рваное. Он тоже — рваное?

— Папа? Женя?

Голос Маши — из кухни.

Мы отскакиваем друг от друга. Одновременно. Как подростки, застигнутые родителями. Его руки исчезают с моей талии — и там, где они были, остается холод. Пустота. Фантомное ощущение пальцев.

— Иду! — кричу. Голос — слишком высокий. Чужой какой-то. — Уже иду, солнышко!

Протискиваюсь мимо него в дверь. Не смотрю. Не могу смотреть. Щеки горят — алым, стыдным. Сердце все еще колотится, отказываясь успокаиваться.

Иду по коридору. Ноги ватные. В руке — носки. Розовые. С котятами. Пальцы сжимают их так, что костяшки белеют.

Что это было?

Что, черт возьми, это было?

Вхожу в кухню. Маша сидит за столом — забралась на стул сама, болтает ногами в воздухе. Босыми. Все еще босыми.

— Вот, — говорю. Голос почти нормальный. Почти. — Давай наденем.

Опускаюсь на корточки. Надеваю носки на маленькие ступни — холодные, бледные. Маша хихикает, ей щекотно.

— Женя, а почему ты красная?

Замираю.

— Я... мне жарко. У плиты стояла.

— А-а-а.

Она принимает объяснение. Легко. По-детски. Тянется к блинам.

Шаги в коридоре. Тяжелые, уверенные. Он входит в кухню — и я смотрю в стол. В тарелку. В чашку. Куда угодно — только не на него.

— Доброе утро, — его голос. Хриплый спросонья. Или не спросонья?

— Доброе, — отвечаю. Стол очень интересный. Очень.

— Папа! Женя сделала блинчики!

— Вижу.

Он садится. Напротив меня. Я чувствую его взгляд — на макушке, на щеках, на руках, которые никак не найдут себе места.

— Спасибо, — говорит. Тихо. — За завтрак.

— Не за что.

Молчание. Маша болтает — о блинчиках, о котиках на носках, о том, что ей уже лучше и можно ли сегодня мультики. Я отвечаю — автоматически, невпопад. Голос работает отдельно от головы.

А в голове — только одно.

Его руки на талии.

Его дыхание на губах.

И то, как он наклонился.

Ниже.

Еще ниже.

И что было бы — если бы Маша не позвала?

Влад

Она отступает.

Шаг назад. Еще один. Доски пола скрипят под ее босыми ногами — тихо, жалобно. Розовые носки в руке — смятые, зажатые в кулаке так сильно, что костяшки побелели. Смотрит на меня — глаза огромные, темные, испуганные. Как у оленя в свете фар. Как у человека, застигнутого врасплох чем-то, к чему не был готов.

Испуганные.

Из-за меня.

Что-то внутри сжимается. Больно. Остро.

— Я… Носки. Маша босиком.

Голос — сорванный, хриплый. Не ее голос. Она поднимает руку, показывает носки — розовые, нелепые, с дурацкими котятами. Как доказательство. Как оправдание.

Как будто нужно оправдываться.

Как будто это она сделала что-то не то.

Хочу сказать что-то. Остановить. Объяснить. Слова стоят в горле и не могут прорваться. Язык — как наждак.