Книга Ищу няню. Интим не предлагать!, страница 36 – Tommy Glub

Что-то внутри становится теплее, светлее, живее…

И это пугает до чертиков, до мурашек по спине — потому что я разучился чувствовать, хотеть, надеяться. А если позволю себе надеяться хоть на секунду, а потом она уйдет, или я все испорчу, или мир снова рухнет, как три года назад…

Я не выдержу. Не во второй раз.

Включаю душ. Ледяную воду. Стою под ней, пока не немеет кожа, пока не стучат зубы, пока не возвращается контроль — холодный, жесткий, такой необходимый.

Пока не становлюсь снова тем, кем должен быть.

Женя

Просыпаюсь от того, что горло горит. Как будто глотала наждачную бумагу. Или битое стекло. Или и то, и другое сразу.

Сглатываю — больно. Морщусь. Пытаюсь еще раз — еще больнее.

Нет. Нет-нет-нет. Только не сейчас.

Смотрю на потолок своей комнаты. Знакомая трещина в углу, похожая на молнию.

Голова — тяжелая. Как чугунная. Веки — как будто песком засыпаны. Тело ломит. Легкий озноб пробегает по коже, хотя под одеялом тепло. Слишком тепло.

За окном — солнце. Яркое, наглое, бьет сквозь тонкие шторы золотыми полосами. Который час? Хватаю телефон. Семь. Через час на работе быть. Маша еще не ходит в школу, и я с ней провожу целые дни.

Сажусь — голова кружится. Чуть-чуть. Терпимо. Встаю — ноги держат. Нормально.

Справлюсь.

В тумбочке — аптечка параноика. Так мама называла. «Женечка, ты как старушка, вечно с таблетками». Ну и что? Зато сейчас у меня есть все необходимые лекарства. Достаю противовирусное. Жаропонижающее на всякий случай. Леденцы для горла — мятные, ядреные, такие, что слезы на глаза наворачиваются.

Глотаю таблетки. Запиваю водой из чашки на тумбочке. Вода несвежая, со вчера стоит. Плевать.

Держись, Евгения. Ты справишься. Ты всегда справляешься.

Автобус качает мерно, убаюкивающе. За окном проплывают дома, деревья, остановки. Привычный маршрут. Двадцать минут — и на месте.

Сижу у окна. Повезло — место свободное было. В час пик это почти чудо.

Голова уже не такая чугунная. Легче. Таблетки начинают работать. Горло еще саднит, но терпимо — леденец помогает. Мятный холодок расползается по небу, и дышать становится проще.

Озноб отступил. Тело все еще помнит ломоту, но уже глухо, фоном. Не так остро.

Ничего. Переживу. Не впервой.

Смотрю в окно. Солнце бликует на стеклах проезжающих машин. Город просыпается, торопится, живет.

И я вместе с ним.

Маша встречает меня внизу — уже одетая, уже причесанная, уже с бантом в волосах. Криво завязанным, косым, но — сама. Гордая. Сияющая.

— Женя! Я сама! Смотри!

— Вижу, — улыбаюсь, и горло царапает даже от этого. — Красавица.

— Я уже не болею! Совсем-совсем! Можем гулять?

Щупаю ее лоб — прохладный. Нормальный. Никакого жара. Смотрю в глаза — ясные, блестящие, полные энергии. Вчерашняя вялость — как рукой сняло.

Дети. Болеют быстро, выздоравливают еще быстрее.

В отличие от взрослых.

— Можем. После завтрака и уроков.

— У-у-у…

— Маша.

— Ладно-о-о…

После завтрак для малышки. Овсянка с ягодами — для нее. Чай с медом и лимоном — для меня. Много меда. Очень много. Горло благодарно обволакивается теплом.

Маша болтает про сны, про единорогов, про замок из облаков. Я слушаю — киваю — улыбаюсь — и думаю о том, как странно устроена жизнь.

Вчера я стояла наверху. В его руках. На расстоянии вдоха от его губ…

А сегодня — кормлю его дочь овсянкой и делаю вид, что все нормально.