Книга Ищу няню. Интим не предлагать!, страница 38 – Tommy Glub

— Я знаю. Он ее фотографию в кабинете держит. Разговаривает с ней иногда.

Сердце сжимается.

— Это нормально, Маша. Это значит, что он помнит. И значит, что он любит и тебя, и твою маму. Это очень хорошо же.

— Я тоже помню. Немножко. Она пахла цветами, такими… Красивыми, маленькими… И пела мне песенки. Про зайчика.

Голос у нее ровный. Спокойный.

— Она бы тобой гордилась, — говорю. И голос все-таки дрожит. — Ты замечательная девочка.

Маша поднимает глаза. Смотрит на меня — долго, серьезно. Потом — улыбается. Тихо. Светло.

— Ты тоже замечательная, Женя.

Вечер подкрадывается незаметно. Мы читаем на диване — Маша под боком, теплая и уютная. Книжка про девочку Элли и Тотошку, волшебную страну за ураганом.

Мой голос садится все ниже, все хриплее. Горло саднит, несмотря на леденцы и чай. Таблетки отпускают — медленно, постепенно, и озноб возвращается, едва заметный, но настойчивый. Ничего, еще немного — доработать и домой. Горячий душ, теплая постель, литр чая…

Звук ключа в замке. Маша вскидывается:

— Папа!

Сердце дергается — глупо, по-детски, как у школьницы при виде старшеклассника. Прекрати, Евгения. Тебе не шестнадцать, ты взрослая женщина.

Дверь открывается. Он входит — и в комнате становится теснее. Не физически, как-то иначе. Воздух сгущается, электризуется. Темное пальто, темный костюм, белая рубашка без галстука. Верхняя пуговица расстегнута, волосы чуть растрепаны ветром, однодневная щетина.

Красивый.

Маша бросается к нему, он подхватывает ее на руки. Прижимает к себе, утыкается носом в макушку, закрывает глаза на секунду, и я вижу, как разглаживаются морщины у его глаз, как уходит напряжение из плеч. Вот оно — то, ради чего он живет. Единственное, что держит его на плаву.

— Как день? — спрашивает он, и голос мягкий, теплый, совсем другой, чем тот, которым он разговаривает со мной.

— Отлично! Мы гуляли! И учились! И читали книжку! Женя мне каштан подарила!

— Может, ты ей?

— Ну да, я ей! Но она мне тоже!

Он смеется. Смех меняет его лицо, делает моложе, живее. На секунду я вижу того человека с фотографий — светлого, счастливого — и что-то внутри сжимается больно и тоскливо.

Он опускает Машу на пол, поднимает глаза и смотрит на меня. Прямо, в упор. Взгляд тяжелый, темный, нечитаемый.

— Евгения.

— Добрый вечер, Владислав Андреевич.

Голос слишком хриплый. Он хмурится:

— Вы в порядке?

— Да. Немного горло болит.

— Маша вас заразила? Если вы…

— Нет, все хорошо.

Вранье, очевидное и прозрачное. Он знает, я знаю, что он знает. Но он не спорит — просто смотрит секунду-другую и отводит взгляд.

— Маша, наверх. Умываться и готовиться ко сну.

— Но па-а-апа…

— Маша.

Она надувает губы, но подчиняется. Топает вверх по лестнице, бурча что-то про несправедливость и «другие дети до десяти не спят».

Мы остаемся одни. Я стою у дивана, он — в дверях. Между нами три метра пространства, журнальный столик с книжкой, и целая пропасть невысказанного.

— Евгения, у меня к вам просьба, — голос деловой, ровный. Работодатель говорит с работником. — В эту пятницу корпоративное мероприятие, юбилей компании. Я буду занят около суток…

Он замолкает, потирает переносицу.

— Мне нужна няня для Маши. На весь вечер, возможно, на ночь.

— Конечно, я могу остаться.

— Это не все.

Он смотрит на меня — и что-то в его взгляде меняется. Что-то неуловимое.