Книга Ищу няню. Интим не предлагать!, страница 40 – Tommy Glub

— Вот это! Женя, надень вот это!

Я надела — и замерла. Платье обнимало тело как вторая кожа, струилось по бедрам, открывало спину до самой поясницы. Глубокий вырез, тонкие бретели, разрез до середины бедра. Я никогда в жизни не надевала ничего подобного.

— Восхитительно! — выдохнула Маша. — Папа упадет!

Я чуть не задохнулась. Консультант вежливо отвела глаза.

Но платье купили. И туфли — черные лодочки на тонком каблуке, от которого у меня уже заранее болят ноги. И клатч — крошечный, бесполезный, в который с трудом помещается даже телефон. И серьги — тонкие серебряные нити с изумрудными каплями на концах.

Все это стоит больше, чем я зарабатываю за полгода. Я старалась не смотреть на ценники.

Сейчас я надеваю платье — осторожно, боясь помять или порвать. Шелк скользит по коже холодной лаской, ложится идеально. Стилист застегивает крошечные крючки на спине, поправляет бретели, одергивает подол.

— Повернитесь.

Поворачиваюсь.

И снова не узнаю себя.

Женщина в зеркале — высокая, стройная, элегантная. Изгиб талии, линия бедра, открытая спина. Я за это время чуть похудела, не понимаю даже как и когда, но это платье сделало из меня и вовсе тоненькую и красивую, если это возможно в моей комплекции… Изумрудный шелк делает глаза зелеными — яркими, глубокими, как лесное озеро. Волосы волнами падают на плечо, открывая длинную шею с тонкими серьгами.

Это не я.

Это не могу быть я.

— Женя! — Маша подскакивает, хлопает в ладоши. — Женя, ты как принцесса! Нет, как королева! Папа точно упадет!

— Маша, — я присаживаюсь перед ней, стараясь не думать о разрезе на платье, — папа не упадет. Папа вообще не будет на меня смотреть. Я же няня. Я буду рядом с тобой, пока он занят делами. Это моя работа.

Маша смотрит на меня с непонятной улыбкой.

— Ладно, — говорит она. — Посмотрим.

Что она имеет в виду?

Нет времени думать.

Мы спускаемся в холл отеля — я на каблуках, непривычно высокая. Маша держит меня за руку и что-то щебечет про принцесс и балы. Я киваю, улыбаюсь, а сама чувствую, как сердце колотится все быстрее.

Это просто работа. Просто работа. Просто…

Он стоит у ресепшена.

Черный смокинг, белая рубашка, черная бабочка. Волосы зачесаны назад, ни единого волоска из прически не выбилось. Он говорит по телефону — коротко, отрывисто, деловым тоном. Одна рука в кармане. Плечи развернуты. Спина прямая.

Красивый. Безупречный. Недоступный.

Он поворачивается на звук наших шагов.

И замирает.

Рука с телефоном опускается. Голос обрывается на полуслове. Глаза — темные, тяжелые — находят меня и застывают. Он смотрит — долго, пристально, не моргая. Взгляд скользит по волосам, по лицу, по шее, по платью. Задерживается на разрезе. Возвращается к глазам.

Он молчит.

Просто молчит — и смотрит.

И я вижу, как дергается его кадык. Как сжимается челюсть. Как расширяются зрачки.

Что-то горячее разливается внизу живота. Щеки вспыхивают. Я не могу отвести взгляд — и он тоже не отводит. Мы просто стоим и смотрим друг на друга через холл, пока Маша не дергает меня за руку.

— Папа! — кричит она и бежит к нему. — Папа, посмотри на Женю! Правда, красивая?

Он моргает. Отводит глаза. Опускается перед Машей, поправляет ей бантик на платье.

— Ты тоже красивая, принцесса, — голос хриплый, глуховатый.

— Папа! Я про Женю спросила!